РАССКАЗЫ ДЛЯ МАЛЫШЕЙ
Когда я был маленький, у нас была война. Фашисты вывезли все наши припасы и даже подожгли поле, на котором росла пшеница. Их, конечно, прогнала наша армия, но до нового урожая было далеко. Нередко в доме даже не было кусочка хлеба. В такие дни мама отпускала меня с младшим братом Эдиком на стацию. Иногда просто гулять, но чаще за окурками. Несколько раз в день там проходили воинские эшелоны, и от солдат оставалось много окурков.
Пока эшелон стоял на перроне, его охраняли стрелки. У каждого стрелка винтовка с острым штыком. Нам говорили, что они могут любого застрелить или заколоть, поэтому близко не подходили. Сидели в стороне и ожидали, когда подгонят паровоз, и солдаты полезут в вагоны. На ходу они докуривали папиросы, а окурки бросали под колеса. До сих пор не пойму, почему не просто на землю или куда-то в сторону, а обязательно – под колеса?
Наконец, паровоз давал длинный гудок, и эшелон с солдатами трогался в путь. Стрелки ожидали, когда он скроется за семафором, и уходили в будку, а мы с братом бежали собирать окурки. Вместе с нами бежали и другие мальчишки. Иногда мы дрались за место, у которого стоял первый вагон. Обычно, в нем ехали офицеры, и выбрасывали самые дорогие окурки. Но мы с братом были вдвоем и почти всегда побеждали.
Однажды в ожидании воинского эшелона, чтобы чем-то себя занять, мы стали записывать номера машин, которые стояли на платформах. Брат себе, я себе. За этим занятием нас поймали стрелки и объявили шпионами. Меня – немецким, а Эдика почему-то английским. Нас отвели в будку, обыскали. Вытряхнули рогатки, выклепанные из гвоздей ножички и, конечно же, окурки. Эти окурки нас и спасли. Если шпион дошел до того, что собирает окурки, это уже не шпион, черт его знает что! Вернули все, кроме листочков с номерами военных машин, и отпустили. Только потом мы с братом поняли, какую беду могли навлечь на родителей.
Кроме вокзала, мы собирали окурки возле кинотеатра, пивной, на Хитром рынке и просто вдоль дороги.
Если повезет, за один заход можно насобирать карман окурков. А это больше, чем стакан табака! Мы прятались в разбомбленной немцами больнице, доставали из под кирпичей стакан, и принимались добывать из окурков табак. Когда набиралось с горкой, бежали на базар и меняли на хлеб. За стакан табака нам полагалось четыреста грамм хлеба.
Не отщипнув даже маленькой крошки, несли домой, и отдавали маме, а она делила всей семье поровну.
Однажды мы с братом услышали, как женщина плакала и ругала мужа за то, что украл дома хлеб и променял на табак. У нее двое маленьких детей, теперь она не знает, чем их кормить? Еще она желала, чтобы у тех, кто съел этот хлеб, он застрял в горле.
Не знаю, выменял этот мужчина табак у нас или других мальчишек, но с тех пор мы за окурками на станцию больше не ходили.
И еще. Ни я, ни Эдик никогда не курили. Даже не пробовали
Так вот, мы с Эдиком не курили, а соседские ребята Толя Паня и Коля Кукса смолили во всю. Самое удивительное, это ничуть не мешало дружбе с ними. Более того, папа в получку покупал конфеты и на их долю. Когда-то он дружил с их отцами, но они погибли на войне, папа их и жалел. Мы с Эдиком тоже жалели - оставляли самые дорогие окурки, а потом вместе пели:
Хороши «Катюша» папиросы,
Еще лучше «Дели» иль «Казбек».
Если днег нету, закури «Ракету»,
Сразу видно – бедный человек!
Все люди ходили к школе, как положено, - через мост, а наша компани - через балку. В балке можно отсидеться от уроков, испечь на костре картошки и, конечно же, сколько угодно курить. В балке паслась коза бабы Сахнихи. Рогатая и бодучая. Даже взрослые дядьки обходили стороной. Но нас она любила, потому что мы делились с нею картошкой и куревом. Зажжешь окурок, вставишь козе в ноздрю, она начинает жадно вдыхать дым, а когда жар уже припекает нос, слизывает горящий окурок и съедает. Цирк!
Иногда, перед уроками мы тратили на нее несколько окурков, а то и целую папиросу. К вечеру возвращаемся из школы, а она блеет. Мол, дайте курнуть! А Паня с Куксой возмущаются:
-Замолчи ты! Самим курить нечего…
Возмущались, конечно, понарошку. Какому из мальчишек не понравится, если коза попросит у него покурить?
Потом случилось такое, что нам стало не до шуток. В селе умерла очень красивая девушка, которую звали Дуня. В сорок первом немцы забрали в Германию на принудительные работы, там заболела туберкулезом и вернулась еле живая. Лекарств от туберкулеза не было, лечилась тем, что пила козье молоко. И как на тот грех, Дунина мама покупала это молоко у бабы Сахнихи.
Мы, конечно, страшно испугались. Все уже знали, что капля никотина убивает лошадь, а сколько этого яда выкурила коза – трудно представить. Ведь, если попасешь корову на полыни, - молоко будет горькое, а, если на душистом горошке, - сладкое и ароматное, как мед. Почему и в козьем молоке не оказаться табачному дыму, который убил Дуню?
В балку мы больше не ходили, разговаривали с оглядкой, а вскоре Паня с Куксой бросили курить вообще. Как говорилось в нашей же песне:
Курил сигары «Моко»,
Дым пускал высоко.
Дым сигары щекотал в носу.
А теперь все моки
Мне выходят боком,
Этой жизни больше не снесу.
Болит сердце, болят почки.
Что-то ноет грудь.
Золотые, вы мои денечки,
Мне вас больше не вернуть
Но может, в том, что наши друзья перестали курить, больше заслуга Григория Гавриловича.
Обычно перед уроками мы собираемся на заднем крыльце школы. Там большой куст сирени и, что делаем, учителям не видно. Одни курят, другие списывают домашнее задание, третьи просто вспоминают какую-то историю. И вдруг является учитель физики Григорий Гаврилович! Высокий, худой, в солдатской гимнастерке. Курильщики быстро спрятали цигарки, но Григорий Гаврилович, не обратил на это внимания. Остановился у крыльца, и принялся пересчитывать темнеющие на полу плевки. Когда куришь, набегает много слюни, вот пацаны и сплевывают под ноги. Григорий Гаврилович насчитал больше тридцати плевков, затем спокойно, словно между делом сказал:
-Когда жили Пушкин и Лермонтов, за один только плевок вызывали на дуэль. Могли и просто пристрелить, как последнего пакостника. – Перевел взгляд на прячущего за спиной цигарку Колю Куксу и продолжил. – Ты, Коля, кури. Не прячься. Отцу никто не скажет. Он у тебя с войны не вернулся. – Затем вдруг расстегнул ремень и принялся стаскивать гимнастерку. Под нею открылись два круглых багровых шрама. Были они такими большими, что даже удивительно, как Григорий Гаврилович выжил. А тот дал налюбоваться шрамами, снова оделся и спросил, - Вы думаете, я их в боях получил? Я разведчик, за четыре года воевать научился. Меня, вот такой орел, как ты, Коля, подставил. Уже в Австрии были, до победы рукой подать. Отправились за линию фронта, разведали, в какой хате немецкий офицер квартирует, а дома одна хозяйка. Мы ее в горнице закрыли, сами засели в передней комнате. Ждем час, другой, третий. Давно ночь наступила, курить невмоготу хочется, но нельзя. Терпим.
Вдруг один не выдержал и закурил. Всего раз и затянулся, больше мы не дали. А здесь крыльцо заскрипело. Идет! Приготовились, а немец дверь открыл и не заходит. Дым от цигарки унюхал. Откуда этому запаху взяться? Хозяйка-то не курит! Автомат вскинул и давай в темноте углы поливать. Троих насмерть, а меня ранило.
В саду еще четыре разведчика прятались, чтобы прикрыть при отходе. Они меня отбили и к своим на плащ-палатке принесли. Но троих-то потеряли.
Я только одного из погибших знал, остальных перед самым выходом в группу включили. Тоже домой живыми вернуться мечтали. Чьи-то отцы были? Может, твой Коля, а может Сережки или Толика Пани? Могли к своим детям придти, а так погибли. Из-за одной единственной затяжки в австрийскую землю легли.
Григорий Гаврилович посмотрел на часы:
-Через пять минут звонок. Заканчивайте свои дела и бегом на уроки. – Поправил ремень, еще раз посмотрел на усеявшее крыльцо плевки, брезгливо скривил губы и скрылся за сиренью.
Тот рассказ Григория Гавриловича я запомнил надолго, и случилось так, что наука бывшего разведчика аукнулась нашей семье настоящей коровой.
Когда закончил шестой класс, наша Зорька порвала веревку, которой была привязана к корыту, забралась в колхозную люцерну и объелась. Как не спасали – пришлось дорезать. За мясо выторговали совсем мало. На теленка хватит, а на новую корову – даже нечего думать. Мама плачет, папа от горя почернел, а я, который раньше пас Зорьку, остался не у дел. Вот и приспособился ходить на вокзал. В одном месте поможешь поднести чемодан, в другом - погрузить ящики, какой-то рубль и заработаешь. Если заработка не находилось, забирался в поезд и ехал в Бердянск. Там море, рыбаки, рыба. Помощники всегда нужны. Денег, может, и не получишь, но бычков привезешь полную кошелку.
Бычки не ловятся, можно отправиться в другой город. В поездах людно, залезай под нижнюю полку и можешь катить куда угодно. Однажды помогал двум теткам сопровождать лошадей до самого Владивостока. Носил воду, убирал навоз, если поезд останавливался возле стожка сена, вместе с тетками перетаскивал этот стожок в вагон. Питались брынзой и соевой похлебкой на кобыльем молоке. Спали на сене. Хорошо!
Когда приехали на конечную станцию, тетки дали мне денег, круг брынзы, и устроили в «Дом колхозника». Мол, сиди и не рыпайся, будем возвращаться, заберем..
Летом в «Доме колхозника» пусто. Одну комнату бабушка занимает, да еще в одной поселились охотники. Звали их Мишка, Генка и Кеша. Они пригласили меня к столу и накормили вареной медвежатиной. Это были настоящие охотники, а не те, что бегают вдесятером за одним зайцем. Убили четырех медведей и приехали в город продавать медвежьи шкуры и желчь. Оказывается, медвежья желчь в десять раз дороже, чем сам медведь. Корейцы делают из нее лекарство, и готовы платить любые деньги.
До вечера они пили вино, играли в карты и курили. Правда, курили только Мишка и Генка, но дыма хватало. Еще они планировали, как будут охотиться на изюбря. Изюбрь это очень большой олень, у которого каждый год вырастают новые рога. Когда эти рога еще молодые, в них полно очень дорогого лекарства. В эту пору на изюбрей и охотятся. У себя в колхозе я ловил сусликов, тушканчиков и хомяков. Однажды даже поймал зайца. Конечно же, очень хотелось поохотиться на изюбря, но кто меня возьмет? Взяли!
Вечером, когда уже лег спать, в комнату заглянул Кеша и спросил:
-Можно, я буду у тебя спать, а то там накурено, хоть топор вешай.
У меня в комнате три пустых кровати – выбирай любую. Он выбрал возле окна, да так неделю вдвоем и прожили. Конечно, подружились, а, когда я сварил на медвежатине настоящий украинский борщ, пригласил к себе «собачкой». Мол, без напарника в тайге плохо, но все курят, а у него от дыма болит голова. А я еще умею варить борщ!.
Оказывается, у здешних охотников есть такая мода – брать в тайгу молодого необученного пацана, который готовит еду, чистит ружье, снимает с добычи шкуру. За это охотник отдает «собачке» треть заработка. Я, конечно, согласился. Кому не хочется поохотиться в настоящей тайге, да еще и заработать денег! Написал теткам записку, оставил в дежурной и принялся с нетерпением ожидать.
К концу недели за моими друзьями пришел пограничный катер. При удачной охоте они снабжают пограничников мясом, а те выручают катером. До этого я не плавал даже на лодке, а здесь почти что корабль. С винтом, мором и рулевым. От счастья можно с ума сойти!
Плыли почти целый день. Море, бакланы, нерпы. Интересно! Правда, сильно укачивало, и меня даже стошнило, но добрались. Дальше, рюкзаки за спину и в тайгу. Мне уже купили сапоги, одежду, рюкзак и одноствольное ружье. Я даже пробовал стрелять бакланов.
Первая ночевка - у костра, вторая – в охотничьей избушке. Наутро Кеша с Мишкой ушли смотреть болото, на которое изюбри выходят пастись и лизать рассыпанную соль.. Мы с Генкой остались хозяйничать. Готовили еду, вываривали в кедровой хвое одежду, разговаривали. Я рассказывал про Украину, он про охоту.
Оказывается, раньше Генка был у Кеши «собачкой». Кеша охотник удачливый, только курить не разрешал, а Генка дымит с восьми лет. Пробовал бросать, не получается. Как-то не курил целый месяц, потом его погонял медведь, закурил снова. Теперь его совсем затянуло, и бросить никакой надежды…
Кеша с Мишкой возвратились довольные. Недалеко от болота видели изюбря. Панты, так они называют молодые рога, уже «нормально выросли». Завтра отправляемся на охоту.
Назавтра спали до самого обеда, потом купались, переделись в свежую одежду и, наконец, отправились на болото. Шли, не торопясь, разговаривали в полголоса. Наконец, пришли. Впереди зеленело заросшее хвощом болото. Прежде, чем подойти к нему, Кеша потер между пальцами похожий на грушу гриб. Из гриба облачком поплыл коричневый дымок. Кажется, ветра нет совсем. Но нет – потянуло в сторону от болота. Удовлетворенно кивнув, Кеша наказал мне взбираться на большое стоящее у болота дерево. Только тогда я увидел, что там довольно высоко от земли темнеет настил. Похожие мы сооружали у себя в селе, когда играли в партизан. Скоро туда же забрался и Кеша. Мишка и Генка ушли к соседнему болоту. Там они тоже с весны высыпали полмешка соли и тоже устроили настил.
Сверху хорошо видно все болото. Хвощи в некоторых местах смяты. Это приходили пастись изюбри, козы, дикие свиньи. Сидим, ждем. Тело быстро затекает, но менять позу нужно очень осторожно. Не стукнуть, не скрипнуть. Кеша дремлет, а я весь настороже. Хочется первым увидеть изюбря. Когда совсем стемнело, слева донеслось чавканье. Толкаю Кешу, тот прислушивается и, словно о самом обыденном, тихонько шепчет:
-Медведь.
-Какой медведь? – испуганно спрашиваю Кешу.
-Обыкновенный. Это плохо! Может, изюбрей испугать. Спи спокойно. Сейчас темно, до рассвета ничего не увидишь.
Кеша снова задремал, а я всю ночь слушал, как болото чавкало, трещало, свистело и хлюпало. Но изюбри не пришли. Об этом я узнал от Кеши, потому что перед рассветом уснул, словно потерял сознание.
Не пришли они и к нашим друзьям. А вот медведь проведал их тоже.
И вот так целую неделю. Утром возвращаемся в избушку, стираем одежду, готовим еду, спим. Вечером снова к болоту, и до утра ожидаем изюбрей. Я научился засыпать вместе с Кешей, просыпаться затемно и видел, как с восходом солнца наше болото покидают козы, дикие свиньи, зайцы и даже лоси.
А потом пришли изюбри. Перед рассветом на болото наплыл до того густой туман, что не разглядеть даже стоящих рядом деревьев. Кеша еще спал, я замерз и, пытаясь согреться, кутался в куртку. Вдруг что-то шлепает. Я никогда не видел изюбрей, но узнал сразу. Большие! Словно плывут в туманной кисее совсем недалеко от нас. Остановились, нюхают воздух. Я растерялся, и даже шепнуть Кеше боюсь. Потом сообразил царапнуть ногтем. Кеша – такой молодец! Уставился на меня и спрашивает глазами: «Они?» Я согласно кивнул.
Как он перевернулся на живот, как схватил ружье, я не видел. Потому что изюбри стали уходить. Еще миг и растают совсем. Но один за другим ударили два выстрела, и все кончилось…
Потом была работа на измор. Но веселая, я бы даже сказал, восторженная. Снимали с изюбрей шкуры, отделяли панты, таскали мясо и грузили на катер. Этим же катером ушли в Находку, а оттуда я отправился домой. С билетом. Впервые в жизни. Правда, почти без денег, зато с большой сумкой вяленой рыбы. А деньги я отправил по почте. Больше трех тысяч рублей. Столько стоила самая лучшая корова. На прощанье Кеша сказал, что принес ему большую удачу, потому что я самая лучшая в мире «некурящая собачка».
Буюнда – река быстрая, полноводная. Лишь дождь, начинает подмывать берег. Вместе с берегом в воду падают огромные лиственницы, беличьи гнезда и даже медвежьи берлоги. Хорошо, медведи летом в берлогах не спят, а то бы всех утопило.
Однажды у меня с шесталетним сыном Ильей унесло целый муравейник. Сначала муравейников было два. Большие! Один даже выше Ильи. Илья муравьев сгущенкой подкармливал. Намажет палочку сгущенкой и положит на муравейник. Муравьи ее облепят и ну, угощаться.
Илье интересно. Сначала угостит один муравейник, потом второй, затем палочку оближет, а она кислая. Это муравьи в свою очередь Илью муравьиной кислотой угощают.
И вот переплываем на лодке Буюнду, Илья к муравейникам, а одного уже нет. Смыло! Второй тоже скоро в воде окажется. Не долго думая, расстелили на берегу старый мамин плед и давай муравейник на него перекладывать. Муравьи не понимают, что мы их спасти хотим. По рукам бегают, кусаются. Но мы терпим. Наконец, весь до самой земли собрали. Связали плед веревкой и в лодку. Не сколько веслами гребем, сколько покусанные муравьями руки в воде полощем. Больно!
Наконец, причалили, красивую поляну в лесу нашли и соорудили новый муравейник. Муравьи немного успокоились, а когда Илья целых пять палочек со сгущенкой им на обед приготовил, совсем притихли. Облепили палочки, лакомятся.
Чрез три дня прошел сильный дождь, и мы с Ильей отправились узнать, как там чувствуют наши муравьи?
Нормально чувствуют! Весь муравейник, словно черепицей, укрыт листочками багульника. Там, откуда мы его переселили, багульник не растет. Здесь сколько угодно. Муравьи быстро сообразили, что багульниковая крыша самая надежная. Вот и постарались. Теперь новый дом обживают. Одни гусеницу на обед тащат, другие жука, третьи семечко осоки. Нормально.
Переплыли Буюнду, даже того места, на котором стоял муравейник, нет. Унесло вместе с куском берега.
Лишь на песке, где расстилали плед, десятка три муравьев обнаружили. Мы тогда небольшую ямку в песке выкопали, чтобы удобнее муравейник перекладывать, они в этой ямке и собрались. Наверно она муравьям родным муравейником пахла, поэтому в ней и сидели.
А ведь всю ночь шел дождь. Рядом сколько угодно поваленных деревьев, спрячься под любое и пережидай непогоду. Так нет же, они ямку сторожили.
Но может, муравьи просто дожидались нас с Ильей. Не могло же быть, чтобы мы их так оставили?
Осторожненько, по одному пересадили муравьев в коробку из-под чая и погребли к новому муравейнику. То-то радости будет, когда снова дома окажутся!
Если рыба клюет неважно, Ильи хватает ненадолго. Немного с удочкой походил, и уже надоело. То его оводы закусали, то есть хочется, то потянуло на сон. Я ничего не имею против. Выехали на рассвете, понятно, ребенок не выспался, и отправляю к костру. Илья какое-то время валяется на старом мамином пледе, затем берет коробку с оводами, припасенные из дому колбасные шкурки и отправляется искать муравейники. Он уже знает, где их устраивают муравьи. Знает и то, что вечером муравьиные яйца хранятся в глуби муравейника, а утром муравьи перетаскивают их под самую крышу. Поближе к солнышку. Наверно, об этом знают и медведи. Поэтому-то муравейники только по утрам грабят. Ведь большего лакомства, чем муравьиные яйца, для них нет.
Оно бы ничего. Муравьиная мама-царица снова отложит яйца, а муравьи вырастят новых муравьят. Но беда в том, что после медведя, на муравейнике остается глубокая ямка. Муравьи очень старательные хозяева, каждые четыре дня меняют на муравейнике крышу, и даже могут залить муравьиной кислотой лесной пожар, но вот засыпать эту ямки не догадаются. В первый же дождь там собирается вода, и муравейник начинает гнить. Приходится муравьям собирать припасы, брать в челюсти куколок и отправляться на поиски нового пристанища.
Илья находит пострадавший от медведя муравейник, приводит его в порядок, и принимается угощать муравьев. Муравьям нравится все: оводы, колбасные шкурки и даже рыбьи косточки. Облепили и потащили в норку. Тот тянет вперед, другой назад, третий в сторону. Кажется, никакого порядка. Но, гляди, все гостинцы один за другим исчезают в норках.
Покормив муравьев, Илья достает из рюкзака листок бумаги, фломастер и большими печатными буквами пишет: «Академия наук! Охраняется государством!». После прикрепляет его над муравейником.
Похожее предупреждение оставили после себя геологи, когда соорудили свой знак неподалеку от нашей охотничьей избушки. Илье это понравилось, он решил таким же способом защитить муравьев.
И что интересно, какой бы голодный медведь мимо муравейника не проходил, ни за что не тронет. Хоть и хищный зверь, а соображает, если охраняется государством, значит это очень серьезно.
Мы с Ильей стараемся чистить рыбу прямо на рыбалке. Особенно щук. Маме меньше работы, к тому же, если щук чистить дома, чешуя летит по всей кухне. Да и самим интересно поскорее узнать, кого же в этот раз съела щука?
И вот отправились на Эльген, наловили огромных щук, разрезали, а в животах щурята! По три-четыре в каждой рыбине.
Илья, понятно, сердится. Ну, ловили бы гольянов или хариусов. Так нет же, глотают собственных детей!
Затем отыскал большую консервную банку и принялся варить этих щурят, чтобы угостить муравьев. Это я посоветовал. Здесь у нас три знакомых муравейника. Мы их давно подкармливаем. Если угостить сырой рыбой, муравьи могут с нею не справиться, потом на запах явится медведь и разорит весь муравейник. А от варенной уже к вечеру останутся одни сухие косточки.
Илья понес угощение к муравейникам, возвращается встревоженный:
-Папа! Там муравейник пропал, совсем без муравьев. И на втором почти никого не осталось.
Мы туда, и правда. Крайний от ручья муравейник потемнел и расползся, словно старый гриб. Главное, ни одного муравья. Если бы похозяйничал медведь, остались следы. А так, целый целехонький. Но, самое удивительное, что и средний муравейник доживает последние дни. На третьем муравейнике все нормально. Сто, а, может, двести муравьев облепили сваренных Ильей щурят, рвут челюстями, тащат в норки, а на среднем всего три или четыре стараются.
Говорю Илье, бывает, вода снизу к муравейнику подбирается. Люди ее не видят, а муравьи запросто. Вот и убежали. Но, скорее всего, виноват жук лемезуха. Небольшой такой жук заползает в муравейник и устраивается словно дома. Муравьи к нему, чтобы съесть. Как же, мясо само в муравейник пришло. Но не тут то было! Лемезуха приготовил им свое угощение – капельку самого настоящего наркотика. Муравей эту капельку попробует, и сразу засыпает. Хорошо ему. Часа не пройдет, как половина муравьев блаженствует, остальные торопятся, чтобы лемезуха их тоже угостил.
Все бы ничего, но, проспавшись, муравьи работать уже не хотят, а хотят, чтобы жук угощал их наркотиком. Здесь и начинается самое страшное. Жук лемезуха больше даром никого угощать не хочет, а требует, чтобы ему отдали на съедение куколок. Маленьких, еще не родившихся муравьят, у которых, как и у взрослых муравьев, уже есть голова, живот, лапки и все остальное. Беленькие, нежные.
Сразу же в очередь к лемезухе выстраиваются муравьи, которые тащат в челюстях своих муравьят. А тот ест, и ест. Конечно, за каждого малыша рассчитывается наркотиком. И вот так, пока не съест всех до единого. Муравейник, конечно, погибает, а лемезуха спокойно отправляется на поиски другого.
-Папа, он сейчас здесь? – Илья показал на средний муравейник, где осталось всего несколько муравьев. Давай разроем и найдем этого лемезуху. Все равно муравейник пропадет.
Мы больше часа копались в муравейнике, пока отыскали длинного черного жука. Долго его рассматривали, потом оторвали голову и выбросили. Но был это лемезуха, или другой жук – не знали. Ведь ни я, ни Илья даже на картинке его не видели.
Потом целый день обсуждали это событие, а, когда приехали домой, сын сказал:
-Ну, и народ собрался на этом Эльгене! Одни едят собственных детей, другие детей за наркотики жукам скармливают. Хорошо, что люди так никогда не делают. Правда, пап?
Я пожал плечами и промолчал.
Как бы далеко в тайгу не забирались, обязательно кого-нибудь встретим. То рыбака, то геолога, то туриста. Мы рады, они тоже. Специально для таких путешественников у нас ложка, кружка и даже небольшая надувная подушка. Вдруг кто-нибудь пожелает заночевать в нашей компании, не будет же, как Гай Юлий Цезарь спать без подушки. Был такой полководец, который даже у родного сына снежный ком из-под головы пинком вышиб. «Оставь ты, говорит, сынок, эти нежности!», и как зафутболит!
В этот раз встретили художника. У него с собою целый чемодан красок и никаких продуктов. Отощал! Даже голос протянуть не может.
Съел все наше сало, кастрюлю ухи, две запеченных в костре щуки, наконец, заговорил. Оказывается, их здесь трое, и все художники. Этот встретил диких баранов, и решил: «Пока не нарисую, – не отстану». Бараны убегают, а он гоняется и рисует. Второй день без еды. Хорошо, нас встретил. Переночует, утром снова в погоню.
Я, как только понял, что остались без ужина, взял удочку и отправился ловить щук. Илья у костра с гостем. Сидят, разговаривают. Один о баранах, другой о муравьях. Илья, понятно, пожаловался на лемезуху. Интересно ему, не завелся ли этот жук и в последнем муравейнике?
-Утром проверим, - решительно заявил художник. – Ведер пять воды на них выльем, муравьи подумают, что потоп, и кинутся все спасать. Если твой жук в муравейнике, его потащат в первую очередь. Только потом уже муравьиную царицу и куколок. Им этот детоубийца дороже жизни.
-А иначе нельзя? – спросил сын. –У нас никакого ведра.
-Легко! - ответил вконец оживший гость. –Можно муравейник с одной стороны поджечь. Если пожар, тоже будут спасать.
- Жалко, - возразил Илья. – Все у вас как-то не по-человечески: то потоп, то пожар.
-А зачем этих наркоманов жалеть? – удивился художник. - Пусть лучше у пчел поучатся. Бывает, ягода голубики или вишни на солнце перезреют, прокиснут, и вместо сладкого сока получается вино. Пчела его попробует, и пропала. Больше нектар собирать уже не будет. Только прокисшие ягоды ищет, чтобы снова вина напиться. –Художник задержал на Илье взгляд. –Не веришь? А мужики в поселке? Один работает, другой всю жизнь водку пьет. Только пчелы не дураки. Они пчелу, которая пьяница, в улей не пустят. Унюхают и прогонят, или даже убьют. У моего дедушки пасека с кавказскими пчелами. Старательные! Меду больше любых пчел собирают. Так они не только пьяных пчел убивают. Когда дедушка мед с ульев собирает, злыми стают, и, если кто хоть немного водки выпил, в погреб прячется. Закусают. Меня, когда был маленьким, тоже покусали. Знаешь, как больно!
-Пьяный был? – удивился Илья.
-Нет. В грязной рубашке на пасеку пришел. Пчелы и набросились. Хорошо, дедушка свою рубашку дал. Она у него чистая, медом пахнет. Ни одна не тронула. На руки, голову садятся, щекочут, а не трогают. –Чуть помолчал, улыбнулся и добавил. –Мне бы такую одежду, чтобы и бараны поверили. Представляешь, я рисую, а они рядом пасутся! – После художник сладко зевнул, тряхнул головой и виновато промолвил. - Извини, пожалуйста, у меня глаза слипаются. Прошлую ночь совсем не спал. Можно, я немного вздремну? - И, удобно пристроившись на предложенной моим сыном резиновой подушке, уснул.
Конечно, Гай Юлий Цезарь за подушку на нас бы обиделся, но он-то не художник и ему завтра с раннего утра за дикими баранами гоняться не нужно.
Но более всего нам запомнилась встреча, которая произошла на Глухих озерах. Это такое место, куда ветер приносит с моря очень густой туман. Из-за тумана лиственницы растут совсем маленькими, ива стелется по земле, а комары - вообще не летают. Приходит туман неожиданно. Только что светило солнце, и вдруг, словно тебя опустили в кастрюлю с молоком. Даже пальцы на вытянутой руке не сосчитать. И вот так дня два, иногда даже больше. Потом снова солнце, чистое небо – словно никакого тумана и не было.
Лет пять тому назад туман застал на озерах трех молодых рыбаков. Двум от него особой беды не случилось. Быстро причалили к берегу и в избушку. Растопили печку, варят уху и ждут, когда распогодится.
Но вот третьему, которого звали Васей, настоящая беда. Впопыхах оставил в лодке сигареты, а курить хочется невмоготу. Он и сухой мох пробовал курить, и плотно свернутую бумагу – все не то. Пососет, выплюнет и за порог. Не голубеет ли где кусочек неба? Не проглядывает ли солнце?
Наконец, когда наступила ночь, и рыбаки легли спать, небо чуть прояснилось. Вася, который так и не уснул, тихонько приоткрыл дверь и заторопился к лодке.
До нее было не далеко и, если бы Вася взял фонарик, все обошлось. Тропинка-то до озера была. Пусть едва заметная, но с фонариком не потерять. И вот, когда до лодки с сигаретами осталось совсем немного, накатил новый туман. Вася растерялся. Где избушка, где озеро – не понять. Ему бы остаться на месте и ждать помощи, но очень хотелось курить, и он шагнул вперед…
Васю искали целую неделю, но без толку. Потом пошел снег, ударил мороз, и поиски прекратили.
Нашли его на следующее лето. Случайно. Пастухи пасли оленей, смотрят, вороны над лощинкой кружат. Они туда, а там человек. Мертвый. Лицо и руки горностаи погрызли. Даже узнать невозможно. Привезли к избушке и на берегу озера похоронили. Потом к пастухам приезжал милиционер и спрашивал, какие на том человеке были шапка, куртка и все остальное? Тогда и подтвердилось, что это Вася.
Мы с Ильей обо всем этом не знали и не ведали, а просто услышали, что в Глухих озерах клюют необыкновенно большие хариусы, сели на мотоцикл и отправились порыбачить.
Когда добрались до озер, в стоящей неподалеку избушке никого не было. Везде рюкзаки, кастрюли, миски, а на двери объявление: «Курить только с Васей!»
Я не курю, Илья не курит, кто этот Вася нам не понятно. Хорошо, рыбак подошел. Высокий, седой старик со связкой килограммовых хариусов и радиоприемником. Нас увидел, музыку выключил, и принялся расспрашивать, кто мы, да откуда? Притом, обращался к Илье, словно он главный. Илья нормально ответил, затем в свою очередь поинтересовался, кто такой Вася? Старик все и рассказал. Оказывается, возле Васиной могилы есть специальная скамейка. Если кому курить захочется, должен идти туда. Еще рыбаки закапывают там сигареты. Для Васи. Ему перед смертью очень хотелось курить. Пусть хоть на том свете накурится.
Старик покопался в рюкзаке, вынул две сигареты и вручил Илье. Положил руку ему на плечо и, глядя моему сыну в глаза, сказал:
-У каждого курящего мужика бывают две самые главные сигареты. Первая, которую выкурил еще пацаном, и последняя – когда бросает курить. Или как у Васи - перед смертью. Вот тебе, Илюша, такие сигареты и даю. Которая в правой руке – первая, а в левой – последняя. Иди закопай в Васину могилу, и дай ему честное-пречестное слово, что никогда не будешь курить. Потом, когда в школе ребята предложат покурить, отказываться будет легче. Это честное-пречестное на выручку придет. Можешь, рассказать, где и кому его давал, – сразу отстанут.
Илья побежал к Васиной могиле, я посмотрел сыну вслед и тоже попросил у старика две сигареты.
Никогда не курил, и курить не собирался, а пошел к Васиной могиле и закопал. Первую и последнюю. На всякий случай.
Свою избушку мы с Ильей называем «Фигвам», как у кота Матроскина из Простоквашино, а двухместную резиновую лодку «Скарапея». Илья мультик про собаку, кота да змею посмотрел, как они на лодке «Скарапее» плыли, да веселую песню пели, и решил: «Наша лодка тоже будет так называться!», и написал на борту фломастером «Скарапея».
А вот наш сосед Витя Пузо называл свою лодку «Моя ласточка», хотя вернее было бы «Блоха». Слишком уж она маленькая и прыгучая. Чуть волна – сразу по озеру блохой заскакала. Долго ли перевернуться?
Мы Витю-Пузо любили. Во-первых, веселый. Сколько рыбу ловит, столько песни поет. Голос красивый, сильный, мы от озера, еще в километре, а уже слышим, как там гремит:
«А в Подмосковье водятся лещи,
Ягоды, грибы.
Лучше места даже не ищи.
Только время зря потратишь ты!»
Во- вторых, Витя-Пузо ничуть не жлоб. Только нас увидит, сразу кричит:
-Чур, мое слово вернее второго! Рыбу в общую кучу ловим, делим на троих!
Это значит, Илью он тоже за настоящего рыбака принимает. Как моему сыну такого дядьку не любить? Втроем рыбачим, втроем уху варим, втроем всякие истории вспоминаем. Весело!
. Правда, песни они поют вдвоем. У меня это получается неважно, вот Илья и требует:
-Папа, ты садись в «Блоху», а мы с дядей Витей на «Скарапее». Тебе одному даже лучше, я мешать не буду.
Вот машут удочками на пару и орут на все озеро:
-Мы плывем по Урагваю,
Ночь хоть выколи глаза.
Слышно крики попугаев,
Обезъяньи голоса-а!:
И под эту песню хариусов одного за другим таскают. То ли им просто везет, то ли на самом деле рыбе их песни нравятся.
Все бы хорошо, но Витя-Пузо без водки на рыбалку не ходит. Правда, до поросячьего визга не напивается, но под хмельком – сколько угодно. Один раз даже мимо лодки в воду сел. А вода в озере ледяная, трех метров не проплывешь, всего судорогой скрутит. Вот и приходится мне держаться поближе и терпеть их хулиганские песни…
Однажды уже под осень подходим к озеру. Илья для своего друга кузнечиков целую коробку тащит, новую хулиганскую песню выучил. Представляем, как Витя-Пузо сейчас закричит: «Чур, мое слово вернее второго! Рыбу в общую кучу ловим, делим на троих!», да еще и споет что-нибудь веселенькое.
Но никто не кричит, никто не поет, никто нас с Ильей не задирает.
Смотрим, удочка среди озера как живая туда-сюда плавает, а лодку к осоке прибило. Вытащили лодку на берег, в ней полно воды, сумка с хариусами и полбутылки водки.
Мы сразу поняли, что наш друг утонул. Утром был сильный ветер, прямо буря, а он водки выпил и без внимания. Вот волной и захлестнуло. А, может, потянулся, чтобы снять с крючка хариуса да не удержал равновесие и вывалился из лодки. Хариус и сейчас удочку по озеру таскает, а Витя где-то на дне мертвыми глазами в небо смотрит.
Я отвернул пробку, вылил водку и забросил бутылку в кусты. Конечно, милиция за это меня отругала бы, но не хотелось, чтобы о Вите-Пузо говорили нехорошо.
Чуть посидели на берегу, отпустили на волю кузнечиков и отправились домой. Илья почти всю дорогу плакал и спрашивал, почему мы не отправились на рыбалку раньше? Может, застали живого, и с ним ничего не было бы.
Уже потом, когда водолазы нашли нашего друга и привезли в поселок, меня вызвали в милицию. Следователь спрашивал, часто ли я рыбачил с ним, как он себя вел, не пил ли водку? Я обо всем подробно рассказал. И о том, как делили рыбу, и как пели песни, и как он заботился об Илье. Только про водку сказать правду – язык не повернулся. У Вити двое маленьких детей, нельзя, чтобы об их отце говорили как о пьянице. Просто – утонул на рыбалке и все.
Илья тоже, хотя я его не предупреждал, на все расспросы об этом событии за водку и не намекнул. А ведь я учил его всегда говорить только правду.
Такие уж мы люди. Встретишь в поселке знакомого, даже почти друга, а поговорить нормально - нет времени. Поздороваешься, в лучшем случае пожмешь руку, и побежал дальше.
Зато в глухой тайге любому бродяге рад до невозможности. И чайку вместе попьешь, и свежим хлебом поделишься, и даже напишешь письмо. Не верите?
Как-то мы с Ильей приехали рыбачить на Манычанские озера, а там люди. Да не просто люди, а самые настоящие алконавты! Так у нас называют любителей водки, которых лечат в специальной больнице. В поселке или городе их лечить сложно. Самый высокий забор перелезут, последнюю рубашку с себя снимут, а водки купят. Поэтому им в тайге больницу и выстроили, а, чтобы не сбежали, поставили охрану. Правда, без оружия, но такие мордовороты – голыми руками искалечат.
Так вот, добрались мы с Ильей до озер, а там три алконавта удочками машут. Здесь же на бережку охранник сидит, газету прямо через накомарник читает.
Мы с Ильей этого охранника сразу запрезирали. Лодырь! Разведи костерок, - ни одна мошка к тебе не подлетит. Да и веселей возле костра. И чай вскипятить, и колбасу поджарить. А он под накомарник спрятался. Даже смешно нам это и удивительно.
Но вида не подали. Заглушили мотоцикл, поздоровались со всеми за руку, поинтересовались, как клюет, и за удочки.
Илья только во второй класс ходит, а удочка как у взрослого. Наживил крючок, ловко так забросил и почти сразу подсек хариуса. Да крупного! Следом еще одного. Мужики тот час возле Ильи собрались. Удивительно им, как это такой пацан рыбу ловит? У них не клюет, а у пацана - с ходу. Поздравляют, взвешивают хариусов на руках, интересуются, какой крючок, какая наживка? Илья сразу же принялся этими мужиками руководить. Он на рыбалке даже мной командует, а здесь такая компания! Наказал тараканов, которых они на рыбалку взяли, отпустить, самим под камнями ручейников искать. Крючки с поводками тоже заменить. На эту снасть только налимов ловить, а хариус – рыба осторожная. Ее грубой снастью только напугаешь.
Пока Илья с рыбаками возился, пока учил привязывать крючки, я тоже с десяток хариусов вытащил. Прикинул, что ухи хватит на всю компанию, и отправился к шалашу за спрятанной там большой кастрюлей.
Охранник оказался не такой и лодырь, а совсем даже наоборот. Развел костер, притащил большую охапку дров и даже сбегал к ручью за диким луком. Обычно со всем этим делом мне помогает Илья, но сейчас он во власти алкоголиков. Один его голубикой угощает, другой манок для рябчиков мастерит, третий пришивает к курточке пуговицу. Не рыбалка, а «Родительский день» в каком-нибудь пионерлагере. Все мужики-то чьи-то папы, но водка вырвала из семьи, а повозиться с ребенком хочется.
У нас в шалаше посуды на целый колхоз. Каждому нашлась и миска, и ложка. Хлебаем уху да похваливаем. Все улыбчивые, благожелательные. То один, то другой на Илью поглядывает. Следят, чтобы удобно было, не облился, не обжегся. Непривычно вместе с ребенком обедать.
Правда, Илья же всю картину и испортил. Взял да спросил мужика, который ему пуговицу пришивал:
-Дядя Сережа, а у вас дети есть?
Тот какое-то время растерянно глядел на моего сына, затем поднялся и ушел к удочкам.
-Какие у алкоголика могут быть дети? – вдруг сказал охранник. – Они их давным-давно на водку променяли. И детей, и родителей, и жен – всех на свете. Я раньше в тюрьме работал. Там бандиты всякие, убийцы сидят, а письма пачками получают. А здесь за два года ни один письма не получил. Всякие там повестки в суд, исполнительные листы на алименты иногда приходят, а чтобы простое человеческое письмо – не помню. Словно сироты. Другой раз и жаль их, и зло берет. Надо же, как водкой жизнь перековеркали!
…До самого вечера мы ловили всей компанией рыбу. Снова Илья командовал мужиками, а те носились с ним, как с писаной торбой. Я думал, о том, что сказал о его новых друзьях охранник, Илья давно забыл, но нет. Когда приехали домой, он вдруг попросил:
-Папа, а можно я дяде Сереже письмо напишу? Ты не знаешь, как его фамилия?
-Сам и узнай, - сказал я. – Позвони в больницу, спроси охранника дядю Костю. Он тебе все и скажет.
-А он ничего?
-Конечно, ничего. Ему твоя просьба даже приятной будет.
У ручья Эврика, там, где старатели добывают золото, стоит высокая лиственница. Осенью на самой ее вершине висела медвежья шуба, которую запросто можно принять за живого медведя. Говорят, в нее даже стреляли.
Представляю, ползет охотник с ружьем к затаившемуся на дереве зверю. Лоб и спина в поту, руки дрожат. Страшно! Наконец подполз, прицелился, баба-бах! А оно - шуба! Удивляется, возмущается, но дома ни слова. Позор-то какой – на шубу охотился!
Те, кто знал, как шуба оказалась на лиственнице, проходя мимо, улыбались и качали головами.
Все случилось глубокой осенью, когда воды в ручье совсем мало, и приборы для промывки золота пришлось остановить. Но земля не замерзла, пока суд да дело, решили проверить, есть ли золото и в ближнем распадке?
Многие думают, что золото валяется под ногами, на самом деле до него бывает два, три и даже десять метров. Чтобы узнать есть ли оно там, нужно копать шурфы, а если встретится вечная мерзлота, - взрывать динамитом.
Хотя и старатели, а за работу взялись не очень старательно. Промывочный сезон давно закончился, начальства нет, большинство народа отбыло в отпуск. Остались те, кому ехать некуда. Вот и проводили отпуск на работе. Не столько трудились, сколько играли в карты да пили вино.
В тот день погода не располагала. Ветер, холодно, сыплет мелкий снежок. Решили, закончить третий шурф и шабашить. А здесь и старатель, который копал этот шурф, явился в вагончик. Сообщил, что уже дошел до вечной мерзлоты, нужно взрывать. После выпил прямо из горлышка бутылку вина, спрятал в сарай инструмент, собрался к шурфу за брошенной там шубой, но вино подействовало слишком быстро, и он уснул среди разбросанных по полу лопат.
А взрывник задумался. У него осталось три запала. Планировали-то выкопать пять шурфов. Получается, два запала будут неиспользованы. Это нужно составлять акт, собирать подписи, прятать лишние запалы в сейф, пломбировать. Возни-то сколько! Не лучше ли взорвать все сразу? По инструкции не положено, но у мужиков уже стол накрыт, и вино по кружкам разлито. Напирают: «Кончай работу! Трубы горят!»
А, была – не была! Забрался в шурф, уложил запалы и, чтобы взрывная волна не ушла вверх, прикрыл стальным листом-броней. Поджег идущий от запалов шнур, выбрался наверх и, отворачиваясь от ветра, побежал к вагончику.
Как оказалась на броне оставленная возле шурфа шуба, никто не знает. Может, взрывник нечаянно зацепил ногой, а может, ее сбросил ветер? Когда раздался взрыв, выброшенная тройным зарядом тяжеленная броня взметнулась под самое небо и заиграла, словно кленовый листок, грозя рассечь каждого, кто встретится на пути. Старатели бросились за вагончик, но то, что вдруг увидели, заставило забыть о собственном спасении. Следом за броней с неба летела принадлежащая старателю шуба.
Броня со свистом врезалась в землю, шуба, то проявляясь, то исчезая в снежной кисее, опустилась на лиственницу. Кто-то сказал, что хорошо разглядел, как летели голова и ноги шурфовщика. Но может, это были камни, которые вынесло взрывом.
Немного пришли в себя, вместе постояли у шурфа, пытаясь представить, как все произошло, и вернулись в вагончик.
Под лиственницу с шубой даже не заглянули. Все мужики уже бывали в переделках и хорошо знали, что до приезда милиции топтаться не положено.
Один из старателей уехал сообщить о происшествии, остальные сели поминать покойного. Вместе со всеми поминал и взрывник. Правда, почти не пил, тяжело вздыхал и лохматил поседевшую наполовину голову. Когда помянули шурфовщика в третий раз, тот вдруг появился на пороге и спокойно, словно ничего не случилось, поинтересовался:
-Случайно никто не видел, где моя шуба?…
Говорят, после этих слов взрывник поседел окончательно.
Потом была драка, в которой он сломал шурфовщику нос и измочалил лицо, словно оно на самом деле попало под заряд динамита. Утром приехала милиция и увезла четырех старателей, в том числе и взрывника, в поселок, а оттуда в больницу, где лечат от алкоголизма.
Охранник Костя, который рассказал эту историю, под конец вдруг заявил, что взрывник единственный из двухсот больных, попавший в компанию алкоголиков совершенно случайно.
-Не поняли, - возразили ему. – Сами разговаривали со многими из этой больницы, ни один не признает себя алкоголиком. Они так и говорят: «Алкоголик это тот, у которого и уши трясутся. А мы пьем, как все люди, только попали под горячую руку. Вот на лечение и загремели. Тебе о взрывнике врач сказал?
-Зачем мне врач? – удивился Костя. – Сам не дурак. Мы, когда алкоголиков в больницу сопровождаем, на полпути делаем остановку и выдаем вино. По бутылке на двоих. Ведь водка тот же наркотик, каждый раз после пьянки ломка начинается. Если не дать новую дозу, умрет запросто. Теперь скажи, если тебя случайно забрали в нашу больницу, обрадуешься? Это же сколько позора! И на работе, и дома. А как смотреть в глаза детям? Можно с ума сойти. И вот тебя везут в этой компании и по дороге предлагают выпить полбутылки дешевого вина. Без закуски и даже без стакана. Ты пить будешь? Я ни за что. А эти прямо хватают, и глотают как воду в пустыне. За год только один отказался. Да-да, этот самый взрывник и отказался.
-А потом как? – спрашивают Костю. – Они больше не дрались?
-Разобрались. Койки рядом, вместе на уколы, вместе на анализы. Один седой, у другого морда всмятку и нос набок. Как говорит наш доктор: «Мир! Дружба! Жвачка!»
Мои придирки по поводу курения Володе так надоели, что в следующую зиму он отправился на охоту с грузчиком из магазина Серегой, который прихватил в тайгу не только сигареты, но и водку. И надо же случиться, в ту осень недалеко от охотничьей избушки разбились два диких оленя. В октябре у этих рогачей свадьбы, во время которых они сражаются на смерть. В одной из драк рога оленей переплелись до того крепко, что разорвать не было никакой возможности. Так по тайге и ходили, пока упали с обрыва и разбились.
Всю осень под обрывом пировали горностаи, соболи и росомахи. Когда приехали Володя с Серегой, там были настоящие звериные тропы. Не долго думая, соорудили ловушки и поймали четырех соболей. Возвратились домой и устроили настоящий пир. Да и было с чего. Не каждый охотник за всю зиму столько ловит, а они за пару недель!
Потом Володя рассказывал:
-Я тебе сто раз говорил, что соболь на сигареты не реагирует. Даже наоборот. Мы специально окурки в ловушки бросали, даже водку лили, а потом оставили там Серегины носки – все равно лезут. Вот увидишь, недельку отдохнем и еще столько поймаем. Там и росомаха ходит, но для нее нужен большой капкан.
Отдохнули, прихватили капкан, ушли в тайгу и добыли одного единственного соболька больше похожего на облезлую кошку. Серега сразу вернулся в магазин, а Молоков ко мне:
-Никак не пойму, что с ними? Мы в ловушки и хариусов, и куропаток подкладываем, а соболи никакого внимания. Хотя бегают совсем рядом. Один прямо на ловушке сидел.
-Это он тебя выглядывал. – говорю Володе, затем спрашиваю: - А вы Серегины носки больше не предлагали? Видел я вашу добычу. Это же не наши соболи! В Хабаровском крае все лето пожары были, к нам чужого зверья и набежало. Сколько раз медведи на косарей нападали? Но тех сразу заметили, а соболей только теперь. Бедные зверьки таким угаром надышались, что им даже не стираные носки ландышем пахнут. А те соболи, которые к ловушкам даже не подходят – уже местные.
На второй день я взял отпуск и ушел с Молоковым в тайгу. Сам сооружал новые ловушки, сам настораживал. Володя был за «собачку». Колол дрова, готовил еду, таскал от ручья воду и, чтобы покурить, бегал на улицу. Сначала, понятно, недовольно пыхтел, но когда в мои ловушки попались два крупных темно-каштановых соболя и похожая на небольшого медведя росомаха, оттаял:
-Теперь верю, что звери табачного дыму на дух не переносят. Молодец! Доказал!
Еще раз полюбовался добычей и принялся сетовать, что не взял фотоаппарат.
Я думал, теперь мой друг начнет соображать, как бы бросить курить, а он вдруг заявляет:
-У нас в аптеке специальное лекарство есть. «Антиполицай» называется. Выпьешь и, как милиционер не нюхает, ни за что не учует. Нужно попробовать, вдруг он и запах сигарет перебивает?
-Попробовать, конечно, можно, - говорю Володе. Только проверять не на милиционере, а соболе. Милиционеру-то после обнюхивание в ловушку лезть не нужно.
Как далеко с Молоковым в тайгу ни заберемся, а все равно кого-нибудь встретим. То геологов, то оленеводов, то просто искателей приключений. Но чаще встречаем охотников. И такие при этом удивления бывают, нарочно не придумаешь.
Однажды охотник из самой Москвы к нам в избушку явился. Говорит: «Буду на лисиц охотиться. Вы по старинке за ними с ружьями гоняетесь, а ко мне сами прибегут. Я для этого купил в Америке записанный на пленку крик зайца. Вечером выберу место, где лисы на зайцев охотятся, включу магнитофон и засяду с ружьем. Все лисицы к магнитофону соберутся. Они-то зайчатину больше всего уважают. Стреляй на выбор. Хочешь – чернобурку, хочешь – огневку».
Мы с Молоковым пленку послушали – и правда, кричит, словно настоящий заяц: «Уве! Уве! Уве!» К тому же, кажется, не один, а два или три. Интересно!
А охотник дождался сумерек, сунул в валенки стельки с электрическим подогревом, поставил магнитофон у заячьей тропы, сам затаился в кустах.
Просидел всю ночь. Замерз начисто. Батарейки в стельках и магнитофоне сели, заяц уже не кричал, а хрипел, словно доживал в лисьих зубах последние минуты, но ни чернобурка, ни огневка не явились.
Возвратился ни с чем. Говорит, сегодня ночью лисы на зайцев не охотились. Бывает, на рыбалке караси два, а то и три дня не клюют. Вот и лисицы не клевали.
А Молоков смеется: «У тебя зайцы-то по-американски кричали. А наши лисицы американского языка не понимают, и что кричат твои иностранцы – разобрать не могут. Может, «Караул! Помогите! Спасите!», а может, «Держи эту лисицу! Мы с нее живьем шкуру снимем!» Оно ей надо рисковать? Все люди знают, что осторожней лисицы никого нет.
Я тоже посмеялся над незадачливым охотником, надел лыжи и отправился посмотреть, как оно было на самом деле. И правда, лисьих следов нигде не обнаружил, а вот заячьих – сколько угодно. Сегодня ночью возле магнитофона гуляла целая компания. Ночи сейчас темные, зайцы белые как снег. Их-то и днем не очень разглядишь. Вот охотник ничего и не видел.
Что здесь делали длинноухие – сказать трудно. Может, прибежали выручить товарищей из беды, а может, на магнитофон записана заячья свадьба. Охотники говорят, на это дело зайцы собираются со всей округи. Прыгают, кувыркаются, дерутся. Крик стоит на всю тайгу. Вот наши зайцы посмотреть на американскую свадьбу и явились.
Молокову мои размышления понравились, и, когда охотник, собираясь домой, предложил и нам поохотиться с его магнитофоном, запротестовал: «Ни в коем случае! Зайцы на свадьбу придут, а мы в них из ружья. Да они после этого вообще жениться не будут и новых зайчат не принесут. На кого потом охотиться?»
…Но бывают встречи, от которых одна головная боль. Как-то в гости заглянул охотник. Съел кастрюлю макарон, выпил чайник чая и ушел. Я даже имени его не запомнил. Вдруг среди ночи стук-грюк – снова он. Мокрый, оборванный, едва не плачет: «Ты почему меня не ищешь? Я заблудился, чуть не погиб, а ты спокойно спишь! Разве такие охотники бывают?»
В другой раз машину из болота помогал вытаскивать. С какой нужды их на этой развалюхе в болото занесло – сказать трудно. Застряли почти по кузов. Полдня с ними провозился. Наконец, выбрались и распрощались, а они следом: «Отдай наш топорик! Теперь понимаем, почему взялся помогать». Чуть до кулаков не дошло. Настроение, конечно хуже некуда. Возвращаюсь домой, а там письмо. Так, мол, и так. Вышла ошибка. Извини! Оказывается, топорик лежал под сидением…
Но такие неприятности всего лишь раздражают, а вот такие, что переворачивают душу, к счастью, случаются реже. Но случаются же!
Однажды сидим с Молоковым в избушке и слышим – неподалеку кто-то разговаривает. Вернее, ругается. Да громко! Мы за порог, а там два мужика. Один верхом на олене, другой этого оленя держит под уздцы. Сзади еще олень. Мужики, по-видимому, кого-то ищут, озираются и попутно выясняют отношения.
Тот, который на олене, нас увидел, радостно воскликнул, бросился на товарища и повис за спиной. Только теперь мы рассмотрели, что он совсем без ног, а до этого сидел в привязанной к оленю корзине. Товарищ же передернул плечами, пристраивая безногого на закорках, и направился к нам. Шел и держал руки в карманах, словно в ковбойском кино, когда нужно выхватить два кольта. Даже вид ковбойский. Платок, шляпа, завязанный на шее цветастый шарф.
Безногий клещом висел сзади, да еще тащил оленей. На переднем кроме корзины ничего не было, по бокам заднего висели большие сумки, гитара и топор.
Подошли, словно старым знакомым крикнули: «Привет!», безногий заговорщицки подмигнул и улыбнулся. Молоков оказался к гостям ближе, протянул ковбою руку, тот вытащил из кармана свою, и мы опешили. На правой руке «ковбоя» не было ни пальцев, ни ладони. Голый обрубок и все.
– Извини, брат! Другой нет, – несколько виновато сказал ковбой и вытащил такую же обрезанную левую руку. – Вы с Серегой ручкайтесь. Он и за меня не откажется. А вот если кому дать пинка – это уже ко мне.
Ковбой улыбнулся и тут же попросил:
– Будьте добры, снимите с оленя сумку. Только осторожно – там рысь.
– Какая рысь? – удивился я.
– Живая. Какая еще? Мы на Крестики идем. Через неделю вертолет будет. С клеткой и всем остальным. В Москву повезут.
– Вы с ума сошли! – запротестовал Молоков. – В избушку нельзя. Она же всех перекусает.
– Ну, вы даете! – возмутился выглядывающий из-за ковбоя Серега. – Я понимаю, женщины в яранге пугались, но вы-то охотники! Два таких лба и боитесь кошки. Она у нас почти месяц живет, и то ничего. Хотите, чтобы сдохла в сумке?
– Да мы ничего, – развел руками Молоков. – Только зачем к людям? Лучше в сарай. Мы там рыбу хранили. Прочный. Медведь не добрался. А холод ей – даже лучше. Заодно и мышей погоняет…
Рысь оказалась неожиданно крупной. Мы-то думали, она чуть больше домашней кошки, а здесь едва ли не с овчарку. С кисточками, бакенбардами и на высоких ногах. Но главное, глаза. Они у рыси были до того рыжие, что казалось, там горели лампочки.
Вытряхнутая из сумки, рысь спокойно подошла к миске с водой, похлебала, посмотрела в нашу сторону и принялась вылизывать, смятую шерсть. На брошенную Сергеем куропатку даже не обратила внимания.
Зато наши гости ели с великим аппетитом. Особенно украинское сало с домашними лепешками. Многие думают, что такое сало выращивают только в Украине. Чепуха! Просто нужно обжигать сало не бензиновой лампой, а соломой или сеном. Оно пропитается таким ароматным дымом – за уши не оттянешь.
После обеда Сергей достал из карманов дощечки и, опираясь на них, лягушкой ускакал проведать рысь. Артур попросил железную миску, растопил парафин и принялся греть в нем культи.
Мое детство прошло во время войны и, понятно, искалеченных мужиков видеть довелось. А вот Молокову в диковинку. Он присел рядом с Артуром и, не понять в шутку или всерьез, спросил:
– Это вас рыси так обгрызли?
– Не-е, – протянул Артур. – Это трамвай. У вас водка или спирт есть?
Увидев растерянность на наших лицах, замотал головой:
– Я не об этом. Если есть, спрячьте подальше. Аптечку, лекарства какие есть – тоже спрячьте. Я ничего, а Серега сразу отыщет.
– Так вы наркоманы? – удивленно воскликнул Молоков. – Господи! А я-то ломаю голову, кого вы напоминаете? У нас ферме наркоман работал, так он даже таблетки для поросят воровал. И разговаривает так, и глаза у вас похожие.
Артур на мгновенье стушевался, затем согласно кивнул и тут же попросил:
– Только Сереге не говорите. Он знаете какой обидчивый… Даже хирургу, который у него вены с тромбами удалял, а потом ноги отрезал, доказывал, что подорвался на мине.
– А ты попал под трамвай, – в тон Артуру продолжил Молоков.
– Я, правда, не брешу. Принял дозу, и захотелось под кайфом весь мир обнять. Весь мир не получилось, а трамвай – запросто. Он по рукам и прокатился. В больнице с Сергеем и познакомился. Он там давно лежал. Кровати рядом. Меня с ложки кормил, одевал, в туалет провожал, даже купал. Если бы не он, даже не представляю, что бы со мной было. Когда выписались, с полгода в подземном переходе под афганцев косили. Оба в форме десантников. Береты, нашивки и все такое. Серега под гитару песни поет, я тоже не без голоса. Денег куча. Даже девушек завели.
– Вас от наркомании вылечили? – поинтересовался я.
Артур удивленно глянул в мою сторону:
– Слушай, командир. Кто тебе так уши напарил? От этого только в телевизоре вылечивают. Даже самого леченного-перелеченного наркомана, который об этом, кажется, и думать забыл, врачи никогда не называют вылеченным. Просто – временно не активный наркоман, и все. Как вулкан – сегодня не активный, а завтра активный.
– Так тебе и сейчас хочется?
Артур пытливо посмотрел на меня, затем перевел глаза на Молокова:
– Вам сейчас обнять папу с мамой хочется? Стать восемнадцатилетним пацаном хочется? Девочку, которую поцеловал первый раз, увидеть хочется? В конце концов, арбуза, черешен, мороженного, хорошего пива хочется? Так вот, помножьте все эти хотения на тысячу, и то будет меньше, чем нам с Серегой хочется «прихода» – того, что накатывает после дозы. Даже после операции не было минуты, чтобы об этом не думал. Терпел-терпел и понял, в Москве от этого не уйти. Наркотики на каждом шагу, а Серегу еще и на водку тянет, хотя для него это верная гибель.
Собрался, Серегу на закорки, и сюда. Целый месяц в поселке жили. Я учителем школу устроился. Как никак – четвертый курс Бауманки окончил. Серега музыкантом в клубе. Потом пацаны на дискотеку водки принесли, его хотели угостить, а того, что он даже от одного глотка умереть может, слушать не желают. Я Серегу из клуба тащу, а они в драку. Вот культями и навтыкал. Кость – не кулак, ею человека можно проткнуть насквозь. Крик, кровь. Милиционер прибежал, у меня руки в кармане. Клянусь, что пальцем никого не тронул. Потом вытащил руки, а там одни культи. Милиционер удивился и ушел. Может, подумал, что и вправду афганец, но может, и пожалел. Пока разбирались, я Серегу на вертолет и к оленеводам.
Артур вынул культи из парафина, подул на них и жалобно произнес:
– Болят мои ручки. Мерзнут на холоде, а потом болят. Хоть с мороза не заноси. Даже пальцы, которые трамваем отрезало, болят.
Покачал головой и вдруг улыбнулся:
– В поселке я Серегу кормил, а у оленеводов – наоборот. Они ему самого смирного оленя выбрали, корзину из лосиной кожи сделали. Специальные ручки, чтобы мог сам залезать. Руки-то у Сереги сильные. Думали, просто кататься будет, куропаток и зайцев петлями ловить, а он рысь ловить приловчился. Они все время возле оленей крутятся. Чуть олененок отстал – горло перегрызли, язык через рану вытащили, и в кусты.
Артур какое-то время помолчал, затем, словно с обидой, продолжил:
– Вот вы нам улыбаетесь, а сами презираете. Как же, взрослые мужики, а из-за наркотиков в калеки пошились! Звери это тоже чувствуют и тоже презирают. Бывает, пастух целый год за стадом ходит, а другого зверя, кроме суслика, ну и еще куропатки, не встретит. Остальные прячутся. А от нас не прячутся. Особенно, от Сереги. Едет в своей корзине – то медведя, то росомаху, то лису встретит. Но эти хоть как-то в стороне держатся, а рыси словно издеваются. Куропатка в петлю попадется, прямо на глазах стащат. Дед Хэччо и научил Серегу ставить большие петли, в которые рысь может попасться. Только нужно, чтобы Серега этих рысей никогда не убивал. Тогда сто раз попадаться будут, и никогда бояться не будут.
Первая рысь у нас долго жила. Даже ела с рук. Потом геологи в гости заглянули, один и посоветовал в зоопарк сдать. Телефон дал, адрес. Уже третью везем. Еще сумку куропаток и двух зайцев везем. Нужно, чтобы до самой Москвы хватило.
Молоков восхищенно покачал головой:
– Вот это да! Мы за пять лет даже не видели, а вы третью! И много вам платят?
– Да не в деньгах дело, – скривился Артур. – Мы, когда в подземных переходах пели, знаешь, сколько зарабатывали! Боюсь, что Сереге возиться с рысями надоест. Знаете, как отличить алкоголика от нормального человека? Алкоголик никогда не доводит дело до конца. Берется азартно, с интересом, а потом вдруг скис и на половине бросил. А наркоман – еще хуже. К тому же, и здесь водка почти на каждом шагу. А для Сереги это верная гибель. Полстакана выпьет, и умер. Я без Сереги тоже сорвусь. Сами же слышали, мы всего лишь временно не активные, и срок нам отведен совсем маленький. Два-три года. Не больше.
– А родители у вас есть? – не то спросил, не то выдохнул Молоков.
– Конечно. У меня оба, у Сереги одна мама.
– Ну и что?
– Как, что? Плачут…
Утром наши гости уехали. Молоков помог упаковать рысь, угостил оленей солью и проводил до самой реки. Возвратившись, с уважением заявил:
-А эти наркоманы молодцы! Не то, что алкоголики. Тех уже и гипнотизировали, и антабусом кололи, и спирали в задницы зашивали, от пьянки даже уши трясутся, а они планируют до ста лет жить. А Артур честно: два-три года – и кранты!
Но Молоков ошибся. Два-три года не получилось. У прилетевшего за рысью вертолета на наших друзей наткнулся милиционер и потребовал разрешение на ружье. А кто даст разрешение, если для этого нужна справка от нарколога? Вот и увез обоих в Магадан. Там их разделили. Артуру припомнили драку в поселке и посадили в «обезьянник», а Серегу направили в дом инвалидов. Три дня Серега пел под гитару афганские песни, затем забрался к заведующей в кабинет, отыскал лекарство с наркотиками и умер от передозировки.
Артур пережил товарища не надолго. Его какое-то время держали в следственном изоляторе, затем отпустили под подписку. Артур пришел в дом инвалидов, расспросил, где похоронен Серега, и исчез. Думали, уехал на кладбище, а он отправился к морю. Там его и нашли. Уже мертвого. То ли сорвался с обрыва, то ли просто поскользнулся и ударился головой о камень. Рук-то, чтобы как-то удержаться, у него не было.
Об этом мы с Молоковым узнали от оленевода деда Хэччо, в яранге которого жили Артур с Серегой, и который научил Серегу ставить петли на рысей. Дед Хэччо кочевал мимо нашей избушки и заглянул проведать. Я же говорю, как далеко в тайгу не заберемся, а все равно кого-нибудь да встретим.
Что мне не говорите, а как были мы советскими людьми, так и остались. Вчера по дороге с рыбалки иду мимо дач, которые азербайджанцы строят для новых русских. Человек тридцать сидят на крышах: стучат, рубят, пилят, затаскивают доски. И ни один не перекуривает. Полчаса у дач круг нарезаю, и за полчаса никто не оторвался от работы.
Подхожу к дому, у магазина «Водолей» прорвало трубу. Здесь уже работают наши. Один мужик в яме ковыряется, четверо с сигаретами в зубах сверху глядят. Деловые, ужас!. Пришел домой, горелка на плите еле дышит. Позвонили в «Горгаз», явилось три мужика. Один проволочкой ковыряется, двое через плечо смотрят. В минуту все исправили и так втроем по следующему вызову отправились. Собак боятся по одному ходить, что ли?
И так, и сяк прикидываю, получается, что я тоже больше перекуривал, чем работал, хотя сам никогда сигареты в рот не брал. А те, которые брали?
Я к чему завел этот разговор. Лет через десять после войны из Западной Украины к нам в Запорожье приехал Гриша Дацюк. Городской приписки, конечно, нет, а без нее только в гвоздильный цех и берут. Работа не сложная. Бухту проволоки на штангу повесил, конец в валики заправил и следи, как готовые гвозди в ведро падают. Ведро заполнилось, подставляй новое. Грохот, конечно, и пыль, к тому же станки – сплошное старье. Половину вообще списали, весь угол в цеху ими заставлен. Зато дали комнатку в общежитии. Он к этому времени успел обвенчаться с дальней родственнице моей мамы тётей Клавой. Фамилия её первого мужа Дацько, а этого, значит, Дацюк. Если бы в то время колхозникам давали паспорта, смеху бы хватило, а так никто кроме нашей мамы и не заметил.
Гвоздильщики свою работу клянут, а Дацюк присматривается. Он до этого успел поработать в Канаде и Америке, хватил капиталистического духу, вот и прикидывал, где этот капитализм в гвоздильном цеху применить? Придумал. Смотался в Закарпатье, продал родительскую хату и объявил: «Кто отремонтирует станок, чтобы без поломки работал три месяца, плачу пятьдесят рублей!» А у слесарей месячная зарплата немногим больше сотни. Как не подработать?
Дальше, больше. На работу Дацюк приходил на час раньше. Одной электрокарщице червонец, чтобы минуты не стоять без проволоки, другой столько же, чтобы ведра с гвоздями вовремя убирала, дежурному слесарю пятерку, мастеру смены трёшку. И пошло. Обычно гвоздильщики по три-четыре станка обслуживают, а Дацюк пятнадцать, а то и двадцать. Сам, как и положено работнику капиталистического производства, в каске, выглаженном комбинезоне и при галстуке. Половина цеха у него на подхвате, а он ходит да поглядывает, кому бы еще свою работу навялить.
Пришло время выдавать зарплату, бухгалтерия за голову. Одних премиальных Дацюку больше, чем зарплата у самого директора завода. А о зарплате говорить страшно. Подумали и решили половину заработка на жену переписывать, хотя она даже в цех не заглядывала.
Через полгода оба уже на областной доске Почета, а через год и награды пошли. Дацюку орден, тете Клаве медаль.
Не верите? Сгоняйте на Чукотку. Там отец и два сына песцов промышляли, а младшая дочь шкурки сдавала. Все квитанции, понятно, на нее выписывали. Подсчитали и ахнули. Получилось, что эта девушка заняла едва ли не первое место среди всех охотников Советского Союза. Ей сразу Звезду Героя, а мужикам даже по грамоте не получилось!
Но самое удивительное не в этом. Самое удивительное, в том, что первые два года Дацюк свою зарплату домой почти не приносил. То ему на авиамоторном заводе делали какие-то детали, то штамповали особые ведра, то еще что. Мама говорила, что тетя Клава частенько занимала у нее деньги. Зато гвозди у Дацюка были без «флажков», да еще с какими-то особыми завитушками, и отпускали их только по распоряжению директора.
Как у Дацюков обстояли дела дальше, я не знал, потому что уехал на эту самую Чукотку, где жила известная всему миру охотница. Когда вернулся, у Дацюков уже было две взрослых дочери. Старшая замужем, младшая невеста. Дацюк работал начальником цеха, у тёти Клавы прибавилась еще одна медаль, и жили в четырех комнатной квартире сталинской планировки. В эту самую квартиру и пригласили меня с родителями на серебряную свадьбу.
Встретились. Поцелуи, подарки, поздравления, охи, ахи и за стол. С одной стороны у меня мама, с другой симпатичная молодка. Я с этой молодкой лямуры развожу, та, значит, на все согласна, а мама радуется. Вот видите, какая она у меня! И невестку любит, и внучат, но, как и всякой матери, хочется, чтобы сын держал марку.
Тётя Клава тоже на дочек и зятьев зыркает. У Гали, которая старше, муж машинист электрокрана. Добродушный, улыбчивый, но, по мнению тети Клавы, дочери не ровня. Галя окончила институт, работает в заводоуправлении, ездит на совещания в самый Киев, а этот, как был колхозником, так и остался.
У Евы еще только жених, но какой! Музыкант. Что на аккордеоне, что на гитаре, или просто спеть – заслушаешься. Сам высокий, чернявый, пальцы тонкие. Будущая теща ему сама чарку наливает, сама закуску подает. Тот закуску съел, а к чарке не прикоснулся. Тете Клаве руку чмокнул, улыбнулся благодарно. Спасибо, мол, Клавдия Семеновна, что-то не хочется. А она медалями звенит, едва ли не в ладоши хлопает. На Галиного же мужа только косяки давит.
И все бы хорошо, и все бы нормально, но мама мне всю идиллию испортила. Нет, не по отношению к красавице молодке. Там все шло по заданной программе. Очень уж маме чернявый музыкант стал подозрителен:
-Обрати внимание, Славик, - шепчет мне мама. – Видишь, какие у него зрачки? Такие зрачки были у матросов кокаинистов в махновской армии. Когда была маленькой, они в нашей хате две недели вместе с батьком Махно стояли. Кокаина нанюхаются, у каждого зрачки, словно у сычей. И дрались, и стрелялись, вспоминать страшно. Этот тоже вроде и трезвый, а водит, как пьяного. Бедная Ева, она с ним наплачется.
В другой раз я отнесся бы к маминым словам серьезно и рассмотрел глаза музыканта получше, но сейчас меня больше волновали глаза красавицы молодки, и вникать в проблемы дальней родственницы не посчитал нужным.
Через две недели я снова уехал на Север, и Дацюки надолго выпали из моей жизни. За это время состарились и умерли мои мама и папа, у самого выросли и вышли замуж дочери. Все как всегда. И вот, приезжаю в очередной раз на Украину, младший брат Эдик и рассказывает:
-А ведь мама была права. Ева вышла за музыканта замуж, родила девочку, затем мальчика. Иру и Сережку. Ира с виду ничего, а Сережка калека. Левая нога совсем скрючена. Три операции сделали, все равно хромает. А Евиного мужа, который музыкант, убили. Он в музыкальной школе работал, стал приучать детей к наркотикам, кто-то из родителей монтировкой голову и размозжил. Милиция уже знала, в чем дело, даже искать не стала.
Иру забрали к себе дядя Гриша и тётя Клава. Дядя Гриша сам в садик водил, и в школу. Одевал, как куколку. А уж красавица! И поет, и танцует. Мальчики из-за нее до утра в подъезде сидели. Когда уже восьмой класс заканчивала, исчезла. Ни записки, ни крупного разговора, исчезла и все. Искали целый месяц. Одного парня даже арестовали по подозрению в убийстве. Высидел в подъезде на свою голову.
Вдруг звонок из милиции. Накрыли наркопритон, среди них Ира. Сидит в обезьяннике, можете забирать. Привезли. Обколотая, лыка не вяжет. Отмыли, вывели вшей, воспитательные разговоры ведут. Её лечить нужно, а они в дяди Гришиной комнате на ключ закрыли. И не туда, что там у дяди Гриши под паркетом все деньги спрятаны. Утром заходят, Иры нет, окно на распашку, а паркет аккуратно в стопочку сложен. И главное, нет медалей. С третьего этажа со всем добром спрыгнула, и хотя бы что.
У дяди Гриши, как все это увидел, сердце не выдержало, - рассказывал Эдик. - Все из-за того, что капиталист. Простым людям, когда в девяностых годах всех облапошили, хотя бы что, а этот умер.
Сорок дней не отметили, как Ира явилась. Плачет, просит прощения, обещает вернуть медали и все такое. Тетя Клава, понятно, сразу раскисла, но все, что подороже, в свою комнату втащила и врезала замок. Главное, каких-то баптисток в жилички пригласила. К тому времени она «уверовала в Святое Писание», называла этих жиличек сестрами, а родню даже видеть не хотела. Галин муж привез с дачи яблоки, огурцы, молодую картошку, а она даже глаза не поднимает.
Ира же прогостила всего неделю, отправилась в магазин за молоком, да так вместе с деньгами и слиняла. Вернулась чрез год с животом. Родила девочку и через пять месяцев умерла от передозировки. Тетя Клава вместе с жиличками и в роддом возили и хоронили. Из своих, только Иру с Сережкой на похороны позвали.
Чем бы все закончилось – не известно, но к счастью вмешался Дацюк. Капиталисты, они и после смерти капиталисты. Явился к тёте Клаве во сне и что-то ей такое сказал. Он-то с нею венчался в католической церкви, а у католиков это дело строго. Там в костел один день пропустил, неприятностей больше, чем за прогул на работе, а здесь в баптисты подалась!
Тетя Клава быстро веру поменяла, жиличек по боку, квартиру продала, а деньги разделила на четыре кучки. Одну Гале, другую Еве, третью полугодовалой Алёнушке, четвертую тому, кто возьмется тётю Клаву до смерти докормить. Взялась, конечно, Ева. Ведь Алёнушка-то ее родная внучка. Да и вообще, она бы и без денег взялась, хотя у капиталистов так не положено.
И вот в прошлом году я приехал на Украину, отъелся груш и винограда, а перед самым отъездом решили вместе с Эдиком заглянуть к родне в гости. Если честно, я не хотел, но Эдик меня уговорил.
Украина это не Россия. У нас цены на маршрутки скачут каждый день, а там уже который год – гривну заплатил и кати хоть на край света. Мы с Эдиком за эту гривну проехали через все Запорожье.
Господи! Я объездил полмира, а более доброжелательной, вернее, нежной семьи, не встречал. Тётя Клава – одна радость, Ева и ее новый муж Володя - одна доброжелательность, а Сережка и Аленушка – все вместе – и нежность, и восторг, и отчаяние. Тетя Клава, обнимая меня с Эдиком, рассказала нам же о нас еще маленьких такое хорошее, такое удивительное, что у самих навернулись слезы. Даже мужа старшей дочери – «крановщика-колхозника», которого раньше на дух не переваривала, похвалила.
Ева с Володей прямо светятся от радости, и все расспрашивают, расспрашивают. Какие у нас жены, какие дети и внуки, чем занимаемся, как догадались приехать? Познакомились и с Сережей. Высокий, чернявый парень, деликатный до удивления. Пожал нам руки и, прихрамывая, исчез в своей комнате. А здесь и Алёнушка притопала. Светлый такой ангелочек с глазищами во все лицо. Стоит, серьезно на нас глядит, что, мол, за крикливые дядьки явились?
Сели за стол, выпили вина. Сережа тоже выпил. Как же, парню девятнадцатый. Очень похож на отца, только куда тише. Тот был во главе компании, а этому среди нас неуютно. Но, может, еще не привык к вниманию. А оно уже есть. Отчим Володя хвалит его музыкальные способности, словно между делом, сообщил, что купил за три тысячи долларов музыкальную систему, чтобы тот мог на свадьбах играть. Голос у Сережи хороший. Приглашают. Три дня тому назад за одну только свадьбу принес половину его зарплаты.
Выпили и разговорились. У украинцев вообще мода разговаривать всем одновременно, а у нас еще и специальности голосистые – то учителя, то кузнецы, то массовики-затейники. Тетя Клава в этом балагане прямо купается.
Здесь соседский парнишка заглянул, зовет Сергея в гости, а тот спокойно так:
-Мне некогда. Алёнку купать, потом бабушку. Сегодня моя очередь возле нее дежурить.
Я к тете Клаве. Как же, мол, так? Ты еще сама, хоть замуж отдавай. Кого угодно искупаешь, и спать уложишь. А баптистка-медалистка вдруг посерьезнела и говорит.
-Я бы ничего, но нельзя сестер дразнить. Галя с Володей узнают, что я сама себя обихаживаю, подумают, что зря четвертую часть денег отдала. Мне ничего, а между ними черная кошка пробежит. А так - никакого сомнения. Кто его знает, чем все с Аленушкой кончится? Девочке третий год, а не разговаривает. Галя с Евой еще до года колокольчиками звенели, а эта, как немая. Может, просто задержка, но скорее Евины наркотики действуют. Она же беременной кололась! Сережа тоже под вопросом. Обычно парни в его годы за девками штаны рвут, а этот со мною да с Аленушкой нянчится. Нога-то у него не просто так скрючена. Я даже к наркологу хожу. Такие страхи рассказывает! Вот немощной и прикидываюсь, чтобы возле себя держать.
Ночевали хорошо. Нам с Эдиком выделили отдельную комнату. Проснулся, слышу: «Топ, топ, топ, топ». Тишина и снова: «Топ, топ, топ, топ». Открываю глаза, Алёнушка! Нарядная, с большим голубым бантом бегает от меня к Эдику и заглядывает:, почему так долго спим? Я ее подхватил, на одеяло посадил, улыбается.
-Почему же ты, маленькая, молчишь? Какие мысли в твоей головке? Скажи «Мама», «Папа». Ну, давай!
Молчит, посерьезнела. Я ей:
-Я твой дедушка Слава, а вот там дедушка Эдя! Понимаешь?
В глазах какая-то напряженность, даже лоб сморщился, но заговорить даже не пытается. Эдик шевельнулся на своей кровати, она шорох услышала, на него уставилась. Значит, слышит и даже что-то понимает. А Эдик вдруг глаза открыл:
-Доброе утро девочка! Иди ко мне. /p>
Она бантами замотала, спустилась с одеяла и отправилась проверять, не проснулась ли бабушка Клава? Снова по квартире разнеслось ее: «Топ, топ, топ, топ», и больше ни звука.
Наши пастухи относятся к тундре, словно она живое существо. Стоит старый Элит возле яранги, тычет палкой в кочку и что-то ей серьезно так выговаривает, будто эта кочка собака или олень.
-Ты за что ее ругаешь? – спрашиваю Элита. Тот расстроено махнул рукой:
-Хотели потерявшихся оленей на вездеходе искать, теперь нужно к прежней стоянке пешком идти.
-Вездеход сломался?
-Нет. Вездеход исправный. Тундра неважная. После дождей раскисла очень, от гусениц РАНИТЬСЯ будет…
Элит, конечно, прав. Все здесь очень ранимо. Ягель, которым питаются олени, растет всего лишь по два миллиметра в год. Так что пригнать на прежнее пастбище оленей можно только через десять. Болеет ягель и, когда по нему проедет вездеход. Помню, как удивился, когда пастухи нашли целехонького мамонта и никому не сообщили. Так он и лежал, пока росомахи с медведями не растащили по кустам.
Оказывается, пастухи боялись, что приедет экспедиция, и погубит все их пастбище. Затопчет, усеет кусками проволоки, битой посудой и консервными банками. Никогда больше олень там пастись не будет.
Но самое страшное, явится-то экспедиция не с пустыми руками, а с водкой. Как же? Сюда все с водкой едут. Пока пастухи будут водку пить, все олени разбегутся. Потом найдешь их или нет – еще вопрос. Пусть лучше этого мамонта звери скушают. Пастухам даже хорошо. Сытый зверь на оленей нападать не станет.
Элит об этом говорит так:
-Копыто у оленя нежное, - всю жизнь по мягкой как подушка тундре ходит.. Наступит олень на консервную банку, захромает, убивать надо. Если не убьешь, - копытка, болезнь такая есть, к оленям привяжется – все стадо сдохнет. Получается, вместе с этим мамонтом экспедиция всех наших оленей заберет. Зачем нам такая экспедиция?
С водкой тоже беду в тундру привозят. Напьется пастух, успокаивать некому – милиционера рядом нет. А у него карабин. Сколько раз было, – пьяный в людей стрелять начинает. Лучше самого сразу, как хромого оленя, убить. Того, который водку привозит, тоже убить. Тогда всем хорошо будет.
Я принимаюсь возражать:
-Зачем же убивать? Поговорить с человеком нужно. Может, он больше и не будет?
-Будет, - щурит глаза Элит. - Обязательно будет! Если кто водку попробовал, обязательно всю жизнь на нее голодным будет. Водки не найдет, - мухомор кушать будет, мазь от комаров кушать будет, даже воду из трактора всю выпьет. У нас три пастуха воду из трактора, которую зимой в мотор заливают, выпили, и все трое умерли. Кто-то сказал, что в этой воде спирт есть, они и выпили.
Глупые, все равно как олени. Бывает, в долине снега много, оленю до ягеля добраться трудно, он на высокую сопку лезет, где ветер весь снег с камней забрал. Эти камни зеленым лишайником, как краской вымазаны. Олень их наестся, ходит, в животе камнями гремит, потом все равно сдохнет. Когда ел камни, думал, что очень вкусно, потом вот так на сопку упал и сдох. Эти тоже воду из трактора пили, думали, вкусно будет. Легли вечером спать и тоже сдохли. Как теперь с ними поговоришь?
Во всем я виноват сам. Лишь приехал учительствовать в село, ни с кем не знаком, ничего не знаю, а рыпнулся на самую красивую девушку. Да не просто рыпнулся, а проводил домой, по пути прочитал наизусть едва ли не всего Блока, потом мы целовались у калитки до полуночи. Нужно же быть таким самонадеяльным! Словно эта красавица до двадцати лет сидела у окна и выглядывала меня единственного.
Прихожу на второй день в клуб, приглашаю эту девушку танцевать, а здесь ее лямур! Злой, как эриманфский вепрь. Предлагает выйти и поговорить. Следом намыливается «поговорить» и его компания. Хотя вида и не показываю, но мне страшновато. Помните, как в книжке: «Обладая сверхъестественным чутьем, он понял, что его будут бить, и возможно даже ногами». А у меня завтра уроки, и предстать перед учениками с битой физиономией в планы не входит. Остановился у порога и требую у вепря, чтобы его подсвинки остались в клубе. Это же не их девушка, а наша - его и моя. Вот вдвоем и разберемся.
Ситуация. Те напирают, я упираюсь, пахнет паленым. Вдруг откуда-то крик:
-Алло! Костя, остынь! Ты лучше Сереге морду набей. Учитель твоей Наташке только стихи читал, а Серега обнимал и лез целоваться.
Через клуб, опираясь на палку, ковыляет молодой мужик. Ноги заплетаются, левая рука висит вдоль туловища, но с виду трезвый. Подошел, ткнул палкой в стоящего рядом с вепрем парня:
-Скажи, Серега, может, неправда? Конечно, правда! Все видели. Можете Наташку спросить. – Затем повернулся ко мне. - Пошли, учитель, проведу. Сейчас здесь разборки начнутся, еще попадешь под раздачу.
Вышли, завернули за угол клуба, побрызгали в кустики.
Здесь и случилось такое, от чего у меня глаза полезли на лоб. Мой спутник присмотрелся к двери, через которую можно было попасть из клуба прямо в эти кустики, и выругался:
-Ну и придурки! Это же изнутри надо приколачивать! Разве может быть выход в дом? В дом же только вход бывает! Или они надеются, что при пожаре люди сначала выскочат на улицу прочитать, где здесь у нас запасной выход? Только потом спасаться будут.
После прихватил двумя пальцами железную табличку с надписью «Запасной выход» и без всякой натуги, словно это кое-как приклеенная бумажка, выдрал вместе с толстенными, да еще загнутыми внутрь гвоздями. Вытряхнул из таблички изуродованные гвозди, сунул ее под дверь и досадливо произнес:
-Третий раз отрываю, а они никак не сообразят. Только гвозди толще заколачивают. В следующий раз, наверно, болтами прикрутят.
Я в восторге:
-Слушай. Ну, у тебя и силища! Такие гвозди выдрал!
-Нормально. У меня же ни ног, ни левой руки. Вот вся сила в одну руку и собралась. Ты случайно не знаешь, где соревнуются эти, которые друг другу руки на столе загибают?
-Это армреслинг называется. Нужно в спорткомитете спросить.
-Молодец, учитель! А то наши: «Нет такого спорта». Оказывается есть! Ты мне потом запишешь, я там все клешни им поломаю. Меня Лёша зовут. - Чуть задумался и скомандовал, - Давай сразу к тебе да запишем, а то я уже забыл, как этот рислинг называют.
Квартира мне досталась от прежнего учителя физкультуры. Большая комната, кухня, коридор, со сложенными в углу дровами. Кроме всего, мой предшественник оставил мебель. Столы и стулья вполне нормальные, но вот диван и кровать даже не двуспальные, трех! Кровать, как и положено, стояла в большой комнате, а диван на кухне. Какими упражнениями занимался на них этот спортсмен, трудно представить. Но то, что уехал тайно и к тому же, у него никакого вкуса, – знаю точно. Я щирый хохол, мне нужна такая зазноба, чтобы «Возьмешь в руки, маешь вещь!», а здесь, как ни вечер, заглядывают одна тощее другой: «А где Эдик?». При этом любят его какой-то материнской любовью. Одна передала баночку меда, другая ведро соленых огурцов, третья мешок картошки. Я мысленно благодарю физкультурника, употребляю его гостинцы и жалею, что все это не на Украине. Там в первую очередь принесли бы сала!
Физкультурник оставил записку, чтобы я закрывал вьюшку не меньше, чем на два пальца. Иначе угорю. Еще он советовал, не связываться с соседями.
За стеной у меня многочисленная семья: Юрик, Катя и четверо детей. Двое дошкольников и столько же школьников. Катя и дети ничего, а вот Юрик настоящий алкоголик и, напившись, бьет Катю. Однажды физкультурник заступился за женщину, потом супруги помирились, но с ним не здоровались полгода.
Раньше здесь было общежитие, и моя кухня соединялась с соседями через дверь. Потом дверь заколотили и заложили кирпичами. Как будто и незаметно, но если Юрик требует у Кати денег на выпивку, все как бы за твоей спиной. Даже тумаки слышно.
Юрик, как и положено алкоголику, худой, суетливый, лицо – сплошные отеки. В первый же день явился занять денег. Я дал на бутылку и наказал, пока не вернет долг, не показываться на пороге. Он и не показывается.
Катя - другое дело. Родила четверых, а фигура – другая девушка позавидует. Иногда заглядывает в гости, - занять хлеба, спичек или соли. Рассматривает фотографии, спрашивает о родителях, даже приглашает в гости. И, что удивительно. Какая бы смертельная схватка с Юриком не произошла, - на второй день никаких следов. Синяки припудрены, губы подкрашены, даже кудряшки у лба.
Мой спаситель Лёша таки съездил в спорткомитет, едва не переломал всем руки и получил в награду спортивный костюм. Мы с ним отмечали это событие на кухне. Пьем вино, закусываем жареной картошкой и вдруг за стенкой: «Бух! Бух!», истошный крик Кати и пьяная матерщина Юрика.
Лёша удивленно посмотрел на стенку, и как в клубе, когда спасал меня от эриманфского вепря, крикнул:
-Алло! Юрик, остынь! Совсем охренел, что ли?
-Это, кто там воняет? – взревел Юрик. – Да я тебя, падла, на куски порву! Давай выйдем!
Ох, эти сельские мужики! Каждому для драки Куликового поля мало. Это городские, - спичку не поделили – и половина ресторана в щепки. А у нас в закусочной сражения почти каждый день, - даже стакана не разбили. Правда, все штакетнины из забора вокруг закусочной пущены в дело и даже фонарный столб в наклонку, но это уже на просторе.
Пока Лёша выбирался из-за стола, пока ковылял по коридору, сосед уже петухом у крыльца. Ждёт родимый!
Ох, лучше бы не ждал! Лёша еще с крыльца протянул Юрику руку, то ли поздороваться, то ли просто придержаться? Пьяненький Юрик протянул свою, тут же, задохнувшись от боли, сел на землю. А Лёша подтащил его к собачьей будке, отпустил Шарика на свободу, набросил моему соседу на шею цепь и завязал гвоздем. Толстым и ржавым, который, словно редиску из грядки, выдернул из бельевого столба. Попробовал, надежно ли держится цепь, похлопал Юрика по плечу и вернулся на кухню.
Какое-то время молчал, затем заговорил:
-Ты, учитель, бери меня в школу показывать пацанам, что получается, если алкоголик вздумает детей завести.
-Ты к чему это?
-К тому, что мой батя женился на маме закодированный. Приехал из целинных земель и никому ни слова, что ему под кожу две спирали вшили. Орел! Вроде и не пьет, но внутри-то всё давно проспиртовано. Вот меня и сочинил. Сам через месяц замерз в сугробе, а я на всю жизнь калекой остался. Говорят, пьяным замерзать – самый кайф. Мама рассказывала, в гробу лежит и улыбается. Сволочь! Я бы всем алкоголикам на лбу так и выкалывал: «Алкаш!». Его бы все женщины десятой дорогой обходили, в магазине ни вина, ни водки не продали бы.
Подошел к окну, глянул, как там себя чувствует посаженный на цепь сосед, и продолжил:
-Относительно Юрика, ты, учитель, не суетись. Я сейчас домой уйду, а ты спокойно ложись спать. Ему жалельщики без тебя найдутся. Никак не пойму, за что этих алкоголиков так жалеют?…
И, правда. Утром смотрю, будка на месте, на цепи Шарик, за стенкой тихо. Словно вчерашнее мне только привиделось.
Соседка тоже ничего. Заглянула в гости, покрасовалась коленками и ускакала. Глаза смеются, по всему видно, довольнешенькая.
Но дня через три явилась в другом настроении. Юрик получил аванс, напился и домой не кажет носа. Раньше, конечно, буянил, но, когда уснет, кое-что из карманов можно было вытрясти. Теперь даже детям молока не купишь.
Я передал все Лёше, тот отправился на поиски Юрика, но тот спрятался и никак не найти. Тогда Лёша узнал в магазине, с кем Юрик вчера покупал водку, отправился на пилораму и пригласил «поговорить» Калипуха. Здесь на пилораме сплошь выпивохи. И, чем горше, тем пальцев на руках меньше. Так вот, у Калипуха всего шесть! Леша поймал его за оставшиеся пальцы, покрепче сжал и повел, как когда-то мама водила в детсадик. Правда, тогда у будущего пильщика были все пальцы, и он почти не плакал, а здесь слезы катились сами собой.
У Юриного собутыльника защитника не нашлось, и он просидел на цепи всю ночь. Перед рассветом Шарик, набегавшись, возвратился к своей будке, а там занято. К тому же совсем не знакомым мужиком. Вот удивленный пес сидел и лаял. Утром Лёша сам заменил Калипуха Шариком и на прощанье попросил передать всем выпивохам, чтобы даже не здоровались с Юриком. Если кто выпьет с ним хоть каплю, будет сидеть вместе с Юриком теперь уже на старом кладбище. Там одному моряку могилу цепями и якорями украсили. Хватит на всех.
То ли этот Калипух совсем пропил мозги, то ли слишком тоскливо было ночевать возле собачьей будки, но если о Юриковых злозаключениях знала одна Катя, о Калипуховых – все село. Вечером ко мне заглянул милиционер и устроил допрос. Я сказал лишь, что Юрик бил жену и матерился, а Лёша сказал ему, что бить жену и материться при детях не педагогично. После чего Юрик прибежал сюда «рвать на куски» Лёшу, а, как оказался на цепи, не имею представления. Еще смешнее случилось с Калипухом. Пусть, мол, лейтенант милиции сам подумает, – может ли калека, который еле держится на ногах, привести от пилорамы такого бугая? И дураку понятно: Калипух прибежал, чтобы отомстить за собутыльника. Но его еще понять можно, а вот с какой стати милиция заступается за алкоголиков. Лично я завтра же нарисую на Шариковой будке две звездочки. Как за сбитые самолеты.
-Да я, что? – сказал участковый. – Я ничего. Только нехорошо это сажать людей на цепь. Как негров в Африке…
И случилось чудо! Выдали зарплату, а Юрик явился домой трезвым, и отдал все деньги Кате. Заслуга в этом Лёши или просто у Юрика проснулась совесть – сказать трудно. Но отдал же!
Правда, хватило его ненадолго. Вечером я уже слушал через стенку, как он требовад у Кати на бутылку, но та заверяла, что вернула людям долг и даже не представляет, где взять денег на пальто старшей дочери.
Я сообщил об этом Лёше, тот приготовился, было, снова посадить Юрика на цепь, но в гости заглянули две учительницы, и гражданскую казнь пришлось отставить. Обе учительницы симпатичные, особенно Анна Иссаевна. Вчера в учительской я признался ей в этом, она и приняла к сведению.
Мы пили принесенное учительницами вино, ели Эдикову картошку, закусывали моим салом, и нам было хорошо. Потом Лёша сгибал специально припасенную для такого случая подкову, завязывал в узел гвозди и крошил пальцами рафинад, который даже молотком колоть трудно. Анна Исаевна вдруг вспомнила, как в институте четыре студента поднимали ее на одних пальцах, и предложила попробовать это Лёше. Уложили учительницу химии на простыню, завязали уголки, и мой друг одним пальцем поднял ее двадцать раз. Поднимал бы еще, но я стал щекотать Анну Исаевну снизу, она взбрыкнула, простынь не выдержала, и учительница оказалась на полу. Я заявил, что это последняя простыня и потребовал компенсации.
-Ничего страшного, - со смехом сказала она. – Мы тебе за счет всеобуча новый комплект купим. Директор жаловался, что скоро Новый год, а деньги на «всеобуч» не потрачены. Если не используем в этом году, в следующем недополучим столько же.
-А можно два комплекта? – попросил Лёша. – Я иногда здесь ночую, а на диване одно покрывало.
-Да хоть десять! Только ты меня еще раз так покачаешь. Знаешь, как здорово!
Здесь меня осенило, и я попросил одеть детей моих соседей. Там, мол, отец алкоголик, мать получает копейки, а детей уйма. Сам видел, какую стирку вывешивает на веревки. Все латанное да штопаное. Это ведь тоже всеобуч.
Ах, родные мои, Ада Васильевна и Анна Иссаевна, если вы живы, откликнитесь! С каким напором вы взялись выполнять мою просьбу. Сами ездили в район, сами обмеряли у детей ручки-ножки, покупали одежду, ботинки и валенки. А уж постельных комплектов набрали целую гору.
Потом отвели детей в баню, сложили прежнюю одежду в мешок и одели малышей во все новенькое. От трусиков до шапок. Я видел, как они возвращались домой. Счастливые, и до того нарядные, что даже Шарик не узнал. Сидит возле орденоносной будки и лает. Но, может, он просто от восторга?
Вечером Катя явилась благодарить. Как везде приято, принесла в подарок бутылку водки. Еще она сообщила, что возвращается из бани и сейчас у нее все тело пахнет доником. Мы втроем выпили по чуть-чуть, затем я, сославшись на то, что завтра дежурю по школе, закрылся в большой комнате и лег спать. Утром сунулся в кухню, а Катя с Лёшей спят в обнимку! Тихонько собрался, прошмыгнул мимо гостей и побежал в школу.
А потом случилась беда. Юрик выкрал детские валенки и пропил. Все четыре пары! Домой понятно, не пришел. Я отправился к участковому, чтобы с его помощью отыскать Юрика или хотя бы валенки. Возвращаюсь, а в кухне ремонт. Лёша разобрал стенку, которой заложена дверь к соседям, сложил кирпичи в коридоре, теперь приводит все в надлежащий вид. Катя ему помогает и вид у нее довольнешенький. Бывают же такие тетки! Ей бы плакаться, проклинать жизнь, а она вся в кудряшках.
Я не стал им мешать, посоветовал приколотить на освободившуюся дверь табличку «Запасной выход» переоделся и ушел к Анне Иссаевне. Она тоже живет одна, и просила помочь наколоть дров…
А табличка «Запасной выход» на клубе так снаружи и осталась. Только теперь ее нарисовали рядом с дверью. Не станет же Лёша рушить и эту стену?
Мы с Молоковым никогда не берем в тайгу карты. Очень уж заразная игра. Как наркотик. Помню, приехали на утиное озеро четыре охотника. Ночь. Темно. Послушали, как на озере утки крякают, поставили палатку и, пока не рассвело, решили сыграть в карты. Играют час, играют второй, третий – тоже шлепают картами. Давно наступил день, утки улетели в теплые края, а они из палатки не выглянули. Так целую неделю и играли. Мы с Молоковым им еду, свежие батарейки для фонарика привозили, они патронами рассчитывались. Глаза красные, физиономии расцарапанные. Кто-то в полумраке карты не разглядел, вот и сцепились. Хорошо, все патроны нам отдали, а так могли и перестрелять друг дружку. Разругались, конечно, начисто. Сели на мотоциклы и укатили домой.
Поэтому мы с Молоковым никогда не берем в тайгу карты, а вот шахматы – было! Когда такой мороз, что из охотничьей избушки не выглянуть, почему не сыграть партию? У нас-то до драки никогда не доходило.
Но, если честно, один раз врезать Молокову стоило.
Я шахматист со стажем и играю лучше, Молоков берет измором. Когда проигрывает, начинает по полчаса думать. Я предупреждаю его, что шахматы самый опасный вид спорта – можешь уснуть и выколоть фигурой глаз. Потом не выдерживаю и предлагаю ничью. Молоков не против. Пожимаем друг другу руки и ложимся спать.
Но однажды Молокову показалось, что вот-вот выиграет, и на ничью не соглашался. Я тоже уперся. Сидели до полночи и не доиграли. Утром собрались на охоту, а он шахматы в рюкзак сует. Мол, я хорошо помню, где какая фигура стояла. На привале доиграем.
И, как на тот грех, наша собака Найда соболя учуяла. Зверек по деревьям скачет, Найда по снегу бежит. Я за Найдой на лыжах тороплюсь. Молоков сзади шахматной коробкой громыхает. Кино и немцы!
Соболь отыскал старую иву, спрятался в дупло и не кажет носа. Нам бы иву срубить, но, оказывается, Молоков оставил топор в избушке, чтобы в рюкзаке место для шахмат освободить.
Делать нечего. Развели костер, кипятим чай да на дупло поглядываем. Когда напились чаю, Молоков шахматы на пеньке расставил. Мол, пока партию доиграем, соболь и выглянет.
Но он-то на игру настроен, а я нет. Не сколько на шахматы смотрю, сколько за дуплом слежу. Вот ладью и зевнул. Вернее, я ее только пальцем коснулся и назад. Но Молоков заартачился: «У нас закон – за фигуру взялся, - ходи!» Стоим возле пня, спорим, вдруг вижу, соболь из дупла выскочил и вниз летит. Крупный, удивительной красоты зверек, словно в замедленном кино, проплыл в воздухе, плюхнулся на снег и кинулся наутек.
Пока звали запропастившуюся куда-то Найду, пока надевали лыжи, соболь добежал до бурелома и нырнул под ветки. А известно: «Соболь в буреломе прытче выдры в водоеме». Не найти его там, не выкурить…..
Ту шахматную партию мы доигрывали уже в избушке, и я, понятно, проиграл. Молоков называет ее самой красивой и честной партией, а я – партией жизни. Если бы не она, соболю от нас никогда не спастись. А так живет!