Сборник рассказов
Я и забыла, как пахнет у нас на даче!.. Переступаешь порог – и тебя встречает какой-то допотопный, совсем не городской запах. Не то отсыревшей трухи, не то лежалой одежды. И погребом отдаёт. Будто в запертом доме сохранилось чуть-чуть зимы. Потому-то в первый дачный день полагается непременно протопить печку, даже если снаружи – плюс двадцать пять.
Миша лишь на минутку заглянул в дом – снять с крючочка на террасе ключи от сарая. Вывез из сарая велосипед и уехал к кому-то из своих друзей. А мама внесла в комнату целую охапищу дров. Придерживая подбородком верхнее полено, она плывущим шагом приблизилась к печке – и обрушила охапищу на железный лист, прибитый к полу под печной дверцей. Поверх дров бросила газету для розжига:
– Ты давай печку топи, а я – в магазин.
...Но печка за зиму тоже забыла, как топиться! Дым повалил в комнату, а дрова так и не взялись, только газета прогорела. Распахнув окно, я пошарила в простенке за печкой. Туда закидывают всё ненужное бумажное. Вытащила ещё одну газету... а хватит ли одной? Лучше сразу две. Нет, даже три! Распотрошила их на необъятные, как паруса, страницы. С хрустким шелестом скрутила в жгуты, по очереди запихнула между поленьями, чиркнула спичкой и...
Опять та же история! С единственной разницей – дыма в комнату навалило в три раза больше.
Я помахала руками – вверх-вниз, крест-накрест, – разгоняя дымные волны. Посолидней бы разжигу... О, тут что-то картонное! Вытянула из простенка расплющенную коробку, разодрала её – хрусь, хрясь! – на части. Так, дрова нужно обложить на совесть... и снизу, и с боков... да и сверху не помешает... Каждую-каждую картонку поджечь, чтобы все разом заполыхали... Ну, теперь-то должно получиться! Я закрыла дверцу и стала ждать.
Из невидимой щели над дверцей заструились дымные ручейки. И делались всё гуще. И летели вверх всё стремительней, точно перевёрнутый водопад. Миг – и необъятный залп белого дыма вырвался на свободу... а я рванулась вон из комнаты.
Стоя на крыльце, я нещадно тёрла глаза кулаками – щипало до слёз. Может, с печкой случилась авария! Кто-нибудь, может, свил в трубе гнездо! Или дымоход зарос сажей! Я дотёрла глаза до того, что веки склеились и, наверное, ужасно покраснели... А отняв кулаки от лица, увидела, что мама не успела уйти в магазин – возле калитки её поймала соседка тётя Тамара. И теперь они разговаривали. Вернее, мама стояла и слушала, как тётя Тамара тараторит, а сама украдкой озиралась – как бы улизнуть.
Она меня заметила, и я жестом позвала: мол, подойди, надо кое о чём сообщить! Срочном и важном! Она, тоже жестом, ответила: да, сейчас, подожди...
Я вернулась в комнату. Дым почти выветрился, только над кроватью висел синеватым коромыслом. По инерции я запустила руку за печку, вытащила какую-то папку. Это оказался старый-престарый набор цветной бумаги. Присев на корточки, я открыла печную дверцу – внутри царила чернота, лишь одно полено чуть затлело с краю, – машинально смяла один за другим разноцветные листы и запихнула их в промежутки между дровами. Потянулась было за спичками... но махнула рукой. Не раскочегарить мне эту печку никогда! Я с досадой захлопнула дверцу.
В руках осталась папка с последним листом – незаконченной аппликацией. Круглый аквариум, неровно вырезанный, с одной-единственной рыбкой. И почему я так увлекалась этими аппликациями? Смешное занятие... Письменный стол был весь в разноцветных обрезках, пальцы – в засохшем клее. Глядя на рыбку, я вспоминала, как без конца просила у мамы: «Дай двадцать рублей!», чтобы купить очередной набор цветной бумаги, – и в Москве, и здесь, в магазинчике за жэдэ путями... Как однажды забыла на кресле открытый тюбик жидкого ПВА, а папа на него сел... Как часами вырезала, клеила, притворяясь, что делаю уроки... Как мама нечаянно смахнула с письменного стола в мусор, вместе с обрезками, домашку по инглишу, которую нам выдали на листочке...
– Маш, ну что?
Я вздрогнула. Так задумалась – даже не услышала, как вошла мама.
– Ты что-то хотела сказать?
– Ммм, хотела сказать... – что же я сказать-то хотела? А, ну да. Я взялась за железный кругляшок на печной дверце – и отдёрнула руку. Горячо! В щёлке между кирпичной кладкой и дверцей виднелся огонь, весёлый и яркий. Поленья жизнерадостно потрескивали.
– Хотела сказать, что... – я вскочила на ноги, – давай я сама в магазин съезжу!
– Ну, если так хочешь, – мама немножко удивилась, – ладно... Список вот. И пакет – на, держи. И вот тебе деньги, – мама полезла в карман джинсов.
– Ага... Рублей двадцать сдачи останется?
У нас дома царит дурацкий обычай – хранить всякое старьё. Вещи, в которых ни пользы, ни красоты! Ну кому, скажите, нужна настольная лампа без провода, с облупленным железным абажуром, которую папа привёз со старой квартиры? Или цегейковый полушубок, в котором мама, ещё студенткой, ходила в институт? Она больше никогда его не наденет, такие давным-давно не носят... И ножной швейной машинкой «Зингер» она не пользуется, ведь есть электрическая, японская. И какой сумасшедший, скажите, поедет отдыхать с дедушкиным коричневым чемоданом, что год за годом пылится на шкафу?!
Нет, я заведу другой обычай! Уж своим-то вещам я хозяйка, и в своей комнате ничего бесполезного не потерплю. А сегодня, кстати, и вывоз мусора. Успеть бы собрать барахло до того, как мусоровоз загудит на нашей улице.
И я с азартом взялась за дело. Сгребла со стола треснутую керамическую карандашницу, выдохшиеся фломастеры, засохшие краски. Вытащила из-за печки зелёные резиновые сапоги – они мне малы, левый к тому же протекает. Из-под кровати извлекла бадминтонную ракетку с расползшейся сеткой и прошлогодние босоножки, изношенные вдрызг. И побросала одно за другим в большой пакет. А из-под стола вытянула коробку с остатками старых игрушек. И вынесла всё это на крылечко.
Мусоровоз гудел где-то, как исполинский жук; наверное, полз по вторым дачам. Скоро, значит, повернёт к нам... Я уселась на крылечке и от нечего делать ворошила рукой в коробке. Сколько тут мелких деталек... Это от «Сумасшедшего зоопарка» из «киндер-сюрпризов». Помнится, я мечтала собрать весь зоопарк: волка, сову, белого медведя, оленя, яка, синего кита, кита-косатку с куском лодки в пасти... Когда шла с мамой в супермаркет, неизменно просила: купи «Crazy Zoo». До чего ж обидно было, когда три раза подряд попался пингвин. Зато как я торжествовала, один-единственный раз обнаружив в яйце охотника-эскимоса!.. А летом привезла зоопарк на дачу, и мы с Наташей собирали из деталек невиданных зверей. Один из них так и остался в собранном виде: голова яка, туловище белого медведя, передние ноги от оленя, а на месте задних – волчий хвост и китовый плавник... Вот синий кубик, на нём неровными печатными буквами нацарапано «КУБИК», «у» повёрнуто не в ту сторону. Это я нацарапала незадолго до того, как пошла в первый класс. Тренировалась писать слова... Вот жёлтый резиновый медвежонок с половинчатым ухом. Мама отказалась купить мне жвачку, и я, чтобы отомстить, откусила от уха кусочек, – тогда ещё, наверное, и в нулёвку не ходила. Жевала этот кусочек, жевала – и нижний зуб вдруг зашатался... Глядя на щербатое резиновое ушко, я будто бы снова толкала языком тот самый зуб, и он вихлял взад-вперёд невесомым подсолнечным семечком... Долго-долго висел он на ниточке, я всё боялась его выдернуть, а в одно утро проснулась – его нет. Проглотила во сне.
А вот кукла с привиденческими глазами. Я обвела их чёрным фломастером, но краска полиняла и стала бледно-фиолетовой. Это была моя первая кукла... Есть фото: я, пятимесячная, держу её перед собой и внимательно гляжу в её глаза, ещё не накрашенные... И мама рассказывала, что одно из восьми слов, которые я говорила в год, было слово «ляля» – так я называла её, вот эту самую куклу...
Оглушительное гуденье заставило меня поднять голову. Мусоровоз поравнялся с нашим забором. Я выскочила с пакетом за калитку, забросила его в разинутый оранжевый кузов. Вернулась за коробкой, обхватила, постояла с ней в обнимку... и унесла обратно в дом.
– Миш, в бадминтон сыграем?
– А велик свой дашь?
Миша вечно выпрашивает мой новый велосипед с переключением скоростей. Хочет, чтобы мы менялись. Сегодня с самого утра мне надоедал, как только я помыла велик из шланга и смазала цепи машинным маслом. А Миша всегда по грязи ездит, даже когда сухо. Где он эту грязь выискивает – ума не приложу.
– Нетушки, – сказала я твёрдо. – Может быть, завтра дам.
– Тогда и в бадминтон сыграем завтра. Может быть! – сказал Миша. И укатил на «Школьнике», вредина.
Соседский Санёк долго дежурил у калитки, поджидая Мишу. Приходил Ваня – звать Мишу на рыбалку. Приближался вечер...
– Что-то Миши долго нет, – сказал папа. – Велосипед у него, что ли, развалился?
У «Школьника» две половины скреплены болтом и гайкой. Эта гайка иногда раскручивается, и велосипед разваливается прямо на ходу.
– Может, у него гайка потерялась, и он не знает, как дотащить две половины!
Но мама на этот счёт была спокойна:
– Он не пропадёт. У него в каждой второй даче друзья.
У Миши и впрямь много друзей. Одних Вань целых три штуки. Их различают так: первый Ваня, который на плитах, второй, который за красным забором, и третий, у которого велик – фигня на колёсиках. А ещё Сева, у которого дедушка профессор, и Димон, который всегда обижается. И Санёк. И Лёша, которого сейчас нет, – уехал на весь июнь в какую-то не то Баварию, не то Боливарию.
– К тому же, – добавила мама, – Миша совершенно не чувствует времени. Думает, ещё рано.
– Ну, к ужину-то он всяко вернётся, – решил папа. – Должен же он хоть голод почувствовать!
Подошло время ужина. О Мише – ни слуху ни духу. Мама оставила на его долю двенадцать оладий. Они ждали Мишу на тарелочке. Так долго ждали, что полностью остыли. И начали засыхать.
– Что же это такое?! Пора его искать, – не вытерпел папа и пошёл за велосипедом. И я с ним.
Мы объехали всех Мишиных друзей. За Севиным забором видели дедушку профессора. На участке третьего Вани – его велик, фигню на колёсиках. А больше – никого и ничего.
Мне стало как-то страшновато. Где, в конце концов, Миша?!
Папа тоже разнервничался. Когда мы вернулись домой, он сказал маме, что она легкомысленная, как стрекоза. Шутка ли – девять часов ночи! А она не бегает по дачам и не пытается узнать, где Миша!
Но мама сказала, что она и так всё знает. Что сначала он у кого-нибудь из друзей прилип к телеку и смотрел там всё подряд, хоть показ мод, хоть биржевые новости. После телека поехал на станцию за жвачкой «Биг Бум», которая стоит два рубля, а лопается просто оглушительно! А потом Миша познакомился с кем-нибудь новым – потому что он приблизительно раз в неделю знакомится с кем-нибудь новым, а со времени последнего знакомства прошло уже восемь дней! И теперь он играет с новоиспеченными друзьями, забыв про всё на свете.
– Друзья друзьями, но кто в такой поздний час может играть?.. – сказал папа и снова поехал на поиски.
А мне казалось, папа никогда не найдёт Мишу... Что если его украли?! Может быть, в этих краях промышляют киднепперы! Вчера, например, по нашей улице проходил дядька с подозрительной бородой. Спрашивал, нет ли работы. А на самом деле, небось, высматривал, кого бы из детей украсть! Теперь киднепперы потребуют за Мишу огромный выкуп! Я представляла себе, как мама и папа срочно продают всё, что у нас есть: машину, дачу, мебель, нашу большую двухкомнатную квартиру... Продают и мой новый велосипед с переключением скоростей, но денег на выкуп всё равно не хватает... Мы лишаемся всего, а главное – счастливой беззаботной жизни...
Или его похитили, чтобы сделать из него нищего. Заставить просить милостыню... Ходить по метро с жестяной коробкой. Целый день, из вагона в вагон, без отдыха, без еды...
На зелёной глади газона, за домом, чернел пятачок разрытой земли, где Миша посадил свои семена, то ли ясеня, то ли тополя. Я буду садиться над ростком и плакать о Мише... Мои слёзы будут капать на землю, и дерево будет расти не по дням, а по часам.... Но Миша его уже не увидит...
И слёзы по-настоящему полились из глаз.
Солнце село, стало холодно; налетели комары и мелкие кусачие мошки. Я зашла в дом.
Мама убиралась на террасе. Она то и дело глядела в окно, открывала дверь на улицу и прислушивалась. Видно, всё ещё надеялась, что Миша вот-вот появится.
Я включила лампу над своей кроватью и прилегла с книжкой, но не читала, а смотрела на Мишину кровать. Лампа над ней не горела, и на подушке не было, как обычно, Мишиной головы. От слёз перед глазами всё сливалось и плыло...
...Я сижу в вагоне метро. Куда-то еду. Поезд подъезжает к станции, замедляет ход. Открываются двери. В крайнюю дверь, ту, что в дальнем конце вагона, заходит нищий. В грязной оборванной одежде, с нечёсаными волосами. Он медленно идёт по вагону, люди протягивают ему монетки или бумажные десятки. В руках у него жестяная коробка. Он подходит всё ближе и ближе, и моё сердце куда-то падает... Это Миша! Он смотрит на меня неподвижным взглядом. Он меня не узнаёт...
Я разрыдалась... и проснулась.
Всхлипывая, я поплелась на террасу. Мамы там не было. Наверное, тоже отправилась на поиски Миши. Я вышла на крыльцо – и увидела маму: она стояла за калиткой и, не отрываясь, глядела в конец улицы. От плит отделилось беловатое пятно. Оно вроде бы двигалось в нашу сторону.
– Вон он, – сказала мама.
Вскоре и я различила в темноте Мишу. Он шёл без велосипеда, как всегда, по пояс голый. И даже не торопился.
Мама энергично махнула рукой. Миша заметил нас и пустился бегом.
Он быстро приближался... а мне казалось, к нам возвращается всё, что пришлось продать для выкупа, – дача, машина, наша большая двухкомнатная квартира, мой новый велосипед с переключением скоростей... И главное, беззаботная, счастливая жизнь!
– Ты что, Миша, с ума сошёл? – крикнула мама, когда Миша подбежал достаточно близко, чтобы её услышать. – Ты представляешь себе, сколько времени? Ты где был?
Миша притормозил и подходил к нашей калитке уже шагом.
– Сначала у Димона, мы там телек смотрели. Очень интересная передача была – «Как откормить свинью». Потом мы с Севой и Димоном ездили по делу, за жвачкой «Бэд Бой» – она такая тугая, что её можно в рогатку вставлять, вместо резинки, и стоит всего один рубль... А потом мы вместе пошли в гости к Даше, я с ней сегодня познакомился...
– Но почему так долго?!
– Потому что мы в ресторан играли. Я был охранником. А ресторан только в одиннадцать закрывается. Не мог же я оставить свой пост! Но я ровно в одиннадцать ушёл и почти не задержался...
– А велосипед где?
– Ой, я его у Димона забыл... Пойду привезу. – Миша развернулся и шагнул было в обратную сторону.
– Куда!.. Полдвенадцатого! Холод, тьма! Марш домой!
Миша сделал виноватый вид и шмыгнул мимо мамы в калитку.
– Ты хоть ел что-нибудь? – спросила мама, когда мы вошли на террасу.
– Да, мы у Даши сначала, до ресторана, играли в слизняков и обгрызали салат у них на грядке. Я больше всех обгрыз! Я оказался самым вредным слизняком! Я и от редиски ботву отгрызал. Только она невкусная, колючая какая-то... А что у нас на ужин?
Миша стал уписывать оставленные ему оладьи. Заявил, что двенадцать штук ему мало. Но, справившись с пятью, стал каким-то задумчивым. И сказал:
– А на ночь вредно много есть, да, мам? Я их лучше завтра доем.
Одна оладья упала на пол, но Миша этого не заметил, потому что старательно размешивал свой чай с молоком, расплескивая его по столу.
– Весь пол в жирных пятнах! И стол чаем залил! – ворчала мама.
А я думала: какое счастье, что Миша ставит на пол жирные пятна и разливает по столу чай, а не ходит по метро с жестяной коробкой!
Миша быстро напялил пижаму, включил над своей кроватью свет и, повернувшись к стене, открыл книжку.
На крыльце раздались шаги. Это вернулся папа.
– А Миша уже дома! – закричала я, выбегая навстречу. – Он был у новой Даши...
– Знаю, я Севу встретил, он рассказал про ресторан... – папа прошёл в нашу комнату. – Что ж ты, Миша, не понимаешь, что мы все за тебя волнуемся?! Когда столько часов – ни слуху, ни духу!?
Миша ничего не ответил. Папа подошёл поближе, заглянул ему в лицо...
Лампа горела, книжка была открыта, а сам Миша крепко спал. Папа погасил свет, убрал книжку на полку и тихо вышел из комнаты.
...Перед тем, как выключить свою лампу, я ещё раз взглянула на Мишину кровать. Чтобы удостовериться, что его голова, как обычно, лежит на подушке.
И щёлкнула выключателем.
– Уф, не могу больше... Считайте, что меня вышибли, – и Тата села прямо на дороге.
Хотя её вовсе не вышибли. Наша команда опять выиграла, в двенадцатый раз. С Татой здорово играть в вышибалы – никому её не вышибить. Поэтому мы с Наташей и Татой только бегали, а Миша с Саньком – только вышибали.
Ладно, отдохнём, чтоб она отдышалась... К тому же из ворот неподалёку выехал белый «Мерседес». Всё равно придётся отходить, когда он поедет. Мы впятером устроились возле забора тёти Лиды. Забор сплошной, нас не видно. И нам ничего не видно, только слышно, как тёти-Лидин пёс Тима по ту сторону забора фыркает, что-то вынюхивая. А по эту сторону лежит небольшое удобное брёвнышко. И бетонная плита через канавку переброшена. И даже маленькая табуретка стоит.
Мы расселись по старшинству: Тата на табуретке, мы с Наташей на брёвнышке, Миша на плите. А Санёк, самый младший, на травке.
– В карты сыграем? – сказала Тата.
– Давайте лучше просто поговорим, – предложила Наташа.
– На умные темы, – добавил Миша.
– А какие темы умные? – спросил Санёк.
– Ну, например... Кто что собирает.
– Я вот ничего не собираю, – сказала Тата. – Что вообще можно собирать?
– Марки. Чаще всего собирают марки, – сказала Наташа. – Это называется филателия.
– А я собираю этикетки, – сообщил Санёк. – Это называется этикет!
– Есть ещё... как её... нумизматика, – вспомнила я.
– А что эти... м-м... маразматики собирают? – поинтересовался Санёк.
– Вроде, разные деньги.
– О, значит, я по призванию маразматик! – захохотала Тата. – Я как раз хочу много-много денег!
– А я буду собирать президентов, – заявил Миша. – Президент ведь правит восемь лет, да? Значит, если я проживу девяносто лет, то соберу... одиннадцать президентов! Я, кстати, уже начал, – и Миша показал неровно вырванную из газеты фотографию президента Медведева.
– Ха, одиннадцать! Как мало-то! – говорю. – Вот марок люди собирают по тыще!
– Так то марки, а то – президенты. Сравнила!
– А кстати, скоро изменят законодательство, чтоб президент правил не восемь, а двенадцать лет, – сказала Тата.
– С какой это стати? – Миша всерьёз обеспокоился, что в его планы нежданно-негаданно вклинилось какое-то законодательство. – Так нечестно! Раньше всегда было по восемь!
– Раньше вообще была другая жизнь, – перебил Санька. – Все были пионерами и сажали деревья. Об этом и в песенке поётся.
– В какой?
– Ну, в этой, в песенке крокодила Гены, про голубой вагон: «Каждому, каждому лучшее деревце...»
– Точно! – воскликнул Миша. – А я-то всё думал, что за деревце? Теперь всё понятно!
– Про деревце-то понятно, – вздохнул Санька. – А вот какой слон – непонятно.
– Какой слон?
– Ну, про которого перед деревцем поётся: «И упирается прямо в небо слон!»
А Тата:
– Знаете, раньше мульты по телеку всего раз в день показывали! И сериалов не было. Непонятно, как люди жили... А какие были машины!.. Только «копейки» и старые «Москвичи». Ни «Бээмвэ», ни «Ауди», ни... – она посмотрела в конец улицы, – ни «Мерседесов».
– Не может быть, – ужаснулся Миша. – Прямо ни одного «Мерседеса»? Даже у президента?
– И у президента не было. И самого президента тоже не было!
Во врёт! Чтоб президента – и не было!
– Да у меня Васька родилась давным-давно, когда перестройку объявили! Поэтому я точно знаю. А вы не знаете – и не спорьте!
Мы точно не знали, когда объявили эту самую перестройку, но Василиса, сестра Таты, вправду очень старая, лет двадцать. Может, Тата не врёт? И в те стародавние времена не было президента?
– ...И музыки в этих машинах не было, – говорила Тата, – и ездили они еле-еле. Вот была скукотища-то!.. Да, главное, компьютеров не было! Интернета! И-мейла! Людям приходилось писать письмо на бумаге и бросать в почтовый ящик. И потом полгода ждать, чтоб оно дошло... Не то, что по и-мейлу: раз – и готово!
– Да, сейчас всё быстро, – согласилась Наташа. – Вот и еда стала быстрой, фаст фуд...
– И быстрый кофе – экспрессо, – вставил Санёк.
– ...Жвачек не было, – продолжала Тата обличать стародавние времена. – Мобильников... Чего ещё?.. Моды. Косметики нормальной не было. Как люди жили?!.. Губная помада, например, была только красная. Скукотища! Ща хоть лиловая есть, и перламутровая, и синяя...
– Ты что, синие губы – это на мертвеца похоже, – сказала Наташа.
– Так это ж круто. Сейчас модно быть похожими на мертвецов.
– Да, – опять вмешался Санёк, – я и по телевизору видел, там выступала труппа музыкантов...
– Не труппа, а группа, – поправила я.
– Нет, труппа! Они были все наряжены трупами! В смысле, мертвецами. И пели так: Ууу-ыыы-ууу-эээ! – Санька завыл, как оживший мертвец. Тима даже слегка подвыл ему из-за забора. – Это была труппа из Голландии...
– Голландия – клёвая страна! – подхватила Тата. – Там всё можно! Одевайся как угодно, хоть раскрашенный весь ходи, хоть голый – никто тебе слова не скажет. Там в кафе даже наркотики подают.
– Фу, какая гадость, – сказали мы с Наташей в один голос. А Миша сделал такое лицо, будто умер.
– Да я же не говорю, что наркотики – это хорошо, – стала оправдываться Тата. – Я к тому, что всё можно! Вот что прикольно. Я когда-нибудь обязательно съезжу в Голландию!
А мы вот – ни за что! Ехать туда, где наряженные мертвецами, чёрт знает как раскрашенные, а то и вовсе голые люди сидят в кафе и с аппетитом едят наркотики?! Нет уж, спасибо.
– Я лучше на Сицилию ещё раз съезжу, – сказала Наташа. – Я уже была на Сицилии прошлой весной, мне понравилось. Только там жара – ужас!
– Ещё бы! Там рядом Африка, – сказал Миша. Он очень силён в географии. – Представляю, каким жаром от Африки пышет!
– А я в Англию хочу, – сказала я. – Там преступлений больше. Я ведь собираюсь стать сыщицей...
– Почему это в Англии преступлений больше? – с недоверием спросил Санька.
– Потому! Ты ещё не читал Шерлока Холмса, вот и не знаешь.
– А вот и знаю! Я по телеку смотрел.
– Хо, по телеку! По телеку всего несколько преступлений показали! В книге их гораздо больше.
– Да куда тебе в Англию! – пренебрежительно махнула на меня Тата. – Даже и не мечтай.
– Почему «не мечтай»? Вот возьму и попаду в Англию! Чтобы раскрыть там какое-нибудь самое главное преступление! Почему не мечтать-то?
– Правильно, – поддержал меня Миша, – об этом и поговорка есть: «Лучше журавль в небе, чем синица в руке».
– А какие печальные бывают поговорки, – снова влез Санёк. – Вот эта, например: «У семи нянек дитя без глазу».
Мне тоже жаль это одноглазое дитя. Так и вижу: под траурную музыку шествует дитя с чёрной повязкой на глазу, и семь нянек за ним толпой семенят...
И Миша переживал за дитя:
– Я бы этим семи нянькам!.. Самим бы им глаз выбил!
А Тата гнула своё:
– Не, за границей жить прикольней, чем у нас.
– Почему это?
– Да, почему? – спросили и Миша, и Санёк.
– Потому. У меня такое м-м... мировоззрение, вот. Не только у меня, кстати. Ленку знаете?
Знаем, знаем. Это дачная подружка Татиной сестры Василисы, той самой, что родилась в незапамятные перестроечные времена.
– Васька говорила, что Ленка в том году познакомилась с чистокровным голландцем! И наверняка выйдет за него замуж, или уже вышла. Во повезло, она теперь в Голландию уедет жить! Не будет летом тусоваться на своей захудалой даче...
У Ленки дача, что и говорить, старьё, хоть и добротное – сруб, большие комнаты, высокие потолки. Но крыша замшела, краска на окнах ободралась, а у забора который год лежит гора щебня – Ленкин дед собирается строить новый фундамент.
Нам уже надоело говорить на умные темы, мы вышли на серёдку улицы посмотреть, как там «Мерседес», не едет ли. Нет, он стоял. Зато со стороны плит на нашу улицу въехала другая машина, сильно гружёная – всё заднее сиденье заложено, из открытого окна торчат ножки кресла. Смотрим – Ленка, легка на помине! А за рулём – светловолосый парень. Ясно, её голландец. Только чего они сюда-то приехали? Что, спрашивается, чистокровному голландцу делать на Ленкиной захудалой даче?..
Машина остановилась, голландец выскочил, открыл ворота, снова заскочил в машину и ловко заехал задом в ворота, точно вписавшись между канавкой и грудой щебня и освободив дорогу «Мерседесу», который наконец надумал ехать.
– Во как эти голландцы машину классно водят! – с восхищением сказала Тата.
Ленка вышла из машины налегке и стала отпирать дом. А голландец быстро вытаскивал вещи.
– Видали, какие голландцы культурные? – снова восхитилась Тата. – Женщинам не дают утруждаться! Всё берут на себя.
Правда, симпатичный парень этот голландец. И сильный – так споро носит в дом вещи, по три пакета в каждой руке. Мы, глядя на него, уже готовы были переменить мнение о Голландии. Может, и правда стоит туда съездить?..
– Я, кажется, рыжий пакет в Москве забыла, – из дома крикнула Ленка голландцу.
– Да нет, вот он, сейчас несу, – ответил голландец.
Ни фига, как он по-русски шпарит!! Не хуже нас!
– Иностранцы – они вообще к языкам очень способные, – объяснила Тата в ответ на наши вытаращенные фишки. – Взялся – и за полгода выучил русский, как родной!
Смотрим – к Ленкиной калитке топает Лариска, ещё одна Васькина и Ленкина подружка.
– Ларис, а что, Ленка замуж вышла? – полюбопытствовала Тата.
– Да, – Лариска взялась за калитку.
– А чего она своего голландца сюда-то приволокла?
Лариска удивлённо обернулась к Тате.
– Это Петька, Ленкин однокурсник! Они и в школе вместе учились.
– А где голландец?
– Какой голландец?
– Ну, муж её.
– Да её муж – вон, Петька! А того голландца она давным-давно послала!
– Куда послала? – опешила Тата.
– Куда-куда. Обратно в Голландию, наверно, – сказала Лариска и зашла на участок.
Теперь настал черёд Таты вытаращить фишки. Она постояла, посмотрела вслед Лариске и обалдело пошла домой. Петька-голландец, оказавшийся никаким не голландцем, а также чистокровный голландец, посланный обратно в Голландию, спутали ей всё мировоззрение.
А мы с Наташей, Мишей и Саньком дальше стали играть в вышибалы.
Не поедем Голландию. Нам и здесь хорошо.
Прежде мы с Мишей, едва зайдём в лес, сразу начинали ныть, что хотим домой. Что устали наклоняться за этой земляникой и руки у нас уже отваливаются. Мама и литра не успевала набрать. И говорила, что с такими нытиками нет никакого смысла ходить по ягоды. Но это было давно!.. А сегодня мама взяла с собой не только нас, но и папу. Мы наберём не меньше трёх литров – вчетвером-то! Из своих майонезных баночек мы с Мишей будем пересыпать ягоды в мамин бидон. Или в папину литровую банку. Сегодня мы отличимся! Я, например, наберу три баночки, не меньше.
– А я – пять! – расхвастался Миша.
– Ну, если ты – пять, то я – семь! – парировала я.
– Вы хоть по одной наберите, – сказала мама. – И то хорошо...
За сосняком, вокруг пруда, по её словам, есть полянки, сплошь усыпанные земляникой. Шагу не сделаешь, не наступив на землянику. Сиди да собирай!
...Мы миновали сосняк и тут же принялись за дело. Только Миша всё ходил, высматривая подходящую полянку. И здесь-то не хватает, и тут мало... Ему, мол, нужна такая полянка, чтоб на каждом шагу наступать на землянику!
В конце концов, Миша кое на что наступил. Только не на землянику, а на осиное гнездо. Оно было прямо в земле – маленькая норка, из которой вылетали осы. И Миша нечаянно придавил норку сандалией.
Ну, осы и рассвирепели! Загудели, как настоящий аэродром! Роем вокруг Миши завились! Миша бешено размахивал руками и кричал осам, что убьёт их. И оскорблял их всякими словами. Осы от этого ещё пуще злились, и одна чуть было не ужалила его возле уха. Другие, наверное, тоже хотели отомстить Мише за всё; но папа подхватил его на руки и в несколько огромных шагов перенёс подальше от норки, так что осы потеряли Мишин след. Но теперь Миша стал ходить тихо-тихо, медленно-медленно. Мало ли на что он в следующий раз наступит! Может, на гнездо шершней! А три укуса шершня, как известно, убивают лошадь!.. Миша так внимательно высматривал норы, что ему, наконец, пришло в голову отыскивать их специально. Только, конечно, не осиные, а мышиные, и... мало ли какие норы можно обнаружить в лесу! Может, ему повезёт, и он найдёт заячью нору! Или даже лисью! Он повернул кепку козырьком назад, вооружился длинной веткой и стал нороискателем. И вскоре действительно нашёл нору!
– Мам, посмотри, чья это нора? – крикнул он.
– Кротовая, – отозвалась мама, не оборачиваясь. Обе её руки непрерывно снимали с кустиков ягоды и опускали их в бидон.
– Откуда ты знаешь, тебе ж не видно!
– Здесь только кротовые встречаются.
– А заячьи?
– Глупости! Заяц в такую узкую дырку не пролезет.
Но Миша упорно тыкал веткой в нору. Что если там особый заяц – карликовый? Бывают же карликовые сосны и дубы. На участке у тёти Тамары растут две карликовые яблони сорта «Уэлси». И кто такой пони, если не карликовая лошадь? Что, в таком случае, мешает и зайцу быть карликовым?
...А у меня уже больше половины баночки! Пересыпать?.. Но мама далеко – её почти не видно за кустами и высокой травой, она где-то там переползает на корточках от одной полянки к другой... Зато папа рядом. Можно и к нему пересыпать.
– Не больно-то у тебя много, – сказала я папе. – Еле-еле полбанки.
– Да ты что, для меня это достижение. Я её непосильным трудом собрал! – и папа съел горсть ягод из банки – подкрепиться после непосильного труда.
Мне, глядя на него, тоже захотелось подкрепиться. И я тоже съела горсть ягод из своей баночки. После этого на дне осталось совсем чуть-чуть. Ну, я и доела остальное. Ничего, ещё наберу.
Миша всё пытался выкурить из норы карликового зайца, но тут в шаге от себя заметил гриб. И крикнул:
– Смотрите, это, по-моему, белый!
Мы с папой сбежались смотреть на гриб. А мама не сбежалась. Она продолжала собирать землянику.
Миша с победным видом вознёс гриб над головой. Ну и красавец! Высокий, крепкий, с толстой жёлто-коричневой шляпкой.
Нам с папой тоже захотелось найти белый гриб. Грибной сезон ещё не начался, но раз вырос один гриб, значит, поблизости может расти и второй! И кто-нибудь из нас – либо я, либо папа, – непременно его найдёт!
Мы перестали замечать землянику и принялись искать белые грибы. Вот найдём белый – и снова возьмёмся за землянику. Мы кружили вокруг норы карликового зайца, разбредались в разные стороны и снова возвращались к норе…
– О, ещё один белый! – раздался ликующий крик.
Миша держал в высоко поднятой руке второй гриб. Такой же красавец, как и первый. Даже, пожалуй, побольше да покрепче.
Мы с папой возмущённо переглянулись. Что же это творится? Где справедливость?! И с ещё большим рвением принялись искать. Раз выросло два гриба, значит, может быть и третий! Миша тоже вовсю рыскал между берёзами, забыв и про заячьи, и про осиные норы.
– Всё, Миш, не ищи больше! – потребовала я. – Так нечестно! Вдруг третий гриб опять ты найдёшь!
– Я и собираюсь его найти! – нахально заявил Миша. – Я только что выяснил, что я прирождённый грибоискатель! В этом году, между прочим, никто пока белых не находил.
Действительно, даже такие заядлые грибники, как наша соседка тётя Марина, в это лето пока не приносили из лесу ничего, кроме сыроежек.
Но прирождённому грибоискателю первому надоело искать белые, которые больше не находились. И он спустился к пруду. Положил свои грибы на пригорок, сел на корточки у воды и что-то разглядывал.
Что, интересно, он там обнаружил? Я тоже спустилась к пруду и села на корточки.
Прудовые растения высовываются кое-где из воды, потому что пруд неглубокий. Улитка ползёт под водой по стеблю водоросли. Какой-то странный жук, с изогнутыми то ли рогами, то ли усами, быстро елозит по дну, взметая ил. А у самого берега толкаются головастики.
У нас с Мишей руки так и зачесались их поймать. Ну, хотя бы нескольких, самых головастых.
Мы бы держали их в большом чане, в тени яблони. Приносили бы из пруда ил, чтобы они питались. И главное, проследили бы, как они превращаются в лягушек! Очень хочется проникнуть в эту тайну природы! Миша даже мечтал их приручить.
– Да нет, Миш, лягушки всегда боятся людей! Они ручными не бывают, ты чего!
– А вдруг всё-таки получится? – настаивал Миша. – Просто никто ещё не догадался их одомашнить. Когда они превратятся в лягушат, я им буду ловить мух, червяков... Может, они не захотят от нас упрыгивать. И станут жить под крылечком...
– Нет, лучше на огороде, – перебила я Мишу. – Они ведь слизняков едят. А мама жалуется, что слизняки объедают фасоль, салат и картофельную ботву. Лягушки будут служить у нас в огороде сторожами. Всех слизняков сожрут, и рожек от них не оставят!
– Точно! – вскричал Миша. – И потом наши лягушки наплодят новых головастиков, и у нас получится настоящая ферма по разведению лягушек!
– И все, кого одолевают слизняки, будут брать у нас ручных лягушек... – Тут меня осенило: – Слушай, это же новый способ бороться со слизняками! Экологический! Это когда науськивают на вредителей тех, кто ими питается. На гусениц – птичек, на тлю – божьих коровок...
– Ур-ра! Мы надрессируем лягушек и будем науськивать их на слизняков! Ату, ату их! И лягушка сразу – прыг! Слизняка – хвать!.. – Миша уже видел себя дрессировщиком лягушек. – Давай их в наши баночки ловить.
– А куда землянику собирать?
– Головастики куда важней земляники! – убеждал меня будущий дрессировщик. – Когда лягушки с нашей фермы пожрут всех слизняков на огороде, мама скажет нам спасибо за то, что мы принесли из лесу головастиков вместо земляники!
Вдруг вижу – в кустах напротив валяется...
– Стоп! Я, кажется, нашла кое-что ценное…
И устремилась в обход пруда, на противоположный берег.
Так и есть! Очень ценное. Можно даже сказать, бесценное. Сачок!
Его, наверное, кто-то забыл. Или просто бросил, потому что марля местами поотрывалась от железного круга. Но для ловли головастиков сойдёт.
А уж как Миша на сачок глаза вытаращил! И мигом забыл про головастиков и лягушачью ферму.
– Мы этим сачком рыбу подцепим! – в восторге завопил он. У меня от его вопля мурашки взбежали по спине до самого затылка. А вся рыба наверняка оглохла... нет, вовсе она не оглохла, потому что в этом лягушатнике не было и нет никакой рыбы!
Но Миша уже бзикнулся на своей рыбе. И напряжённо всматривался в глубь пруда.
– А карликового зайца ты тоже подцепил, да? – сказала я.
– Много ты понимаешь! Мы с Ваней и Ваниным папой сюда на рыбалку ходили.
– И что, поймали кого-нибудь?
– Ну, не поймали...
– Вот видишь!
– Не всегда же везёт. Настоящие рыбаки просиживают у воды пять часов подряд, не поймав ни одной рыбы!
К нам спускался папа. Тоже решил отдохнуть от земляники.
– Миша, ты сейчас упадёшь, – предупредил он. Потому что Миша навис над водой, как стрела подъёмного крана.
– Тише, пап, ты ногами так землю сотрясаешь... – отмахнулся Миша. Будто сам только что не сотрясал воздух как громкоговоритель. – Даже, наверное, ил в пруду трясётся! Рыба испугается...
– Какая ещё рыба? Где?
– Да нигде, – фыркнула я. – Но Мишка её ловит. Он хочет пять часов простоять тут с сачком. Как прирождённый рыбак.
– Миш, ну какая рыба! – махнул рукой папа. – В этакой луже...
А Миша снова как заорёт:
– Смотрите!! Вон она!!
Факт – на освещённом участке пруда, напротив нас, плыла рыба!
Удивительно, что она не испугалась Мишиного ора! Она вообще никак на него не отреагировала. И продолжала медленно плыть. Может, она успела оглохнуть от его предыдущего ора? Или она просто совсем старая и глухая?
– Так, всем тихо, – скомандовал папа и поставил банку с земляникой на травку. – Сейчас мы её... Дай сюда сачок.
У папы руки, конечно, длинней, чем у Миши. Но рыба от берега далековато.
– Вот если бы чем-нибудь её приманить... – папа торопливо оглянулся.
– Может, земляникой? – Миша достал щепотку земляники из папиной банки и «посолил» ею у берега.
Рыба вильнула хвостом, но земляникой пренебрегла.
– Надо что-нибудь светлое, блестящее, рыбу обычно блесной привлекают, – прошептал папа.
Я лихорадочно озиралась в поисках чего-нибудь светлого и блестящего. О, полынь! У неё листики с изнанки такие, как надо, – и светлые, и блестящие!
И мы с Мишей стали крошить полынь в пруд. Рыба опять вильнула, постояла на месте... и двинулась к берегу!
– Купилась, – одними губами проговорил Миша.
И замер в неудобной позе, как будто играл в «море волнуется». Рыба хоть и глухая, но, ясное дело, ещё не совсем ослепла, раз увидела полынь. Папа тоже застыл с сачком наготове. У него созрел грандиозный план: когда рыба подплывёт и разинет рот на полынь, завести сачок сзади, с хвоста, и...
БУЛТЫХ!!
Сколько брызг! Можно подумать, мы ловим кита!.. Но это всего-навсего Миша нечаянно съехал в пруд, потому что очень уж боялся спугнуть рыбу. Папа ухватил его за майку и при этом наподдал свою банку ногой. Мишу он вытащил; зато банка, вместе с папиной земляникой, собранной непосильным трудом, утонула. И на прощанье послала нам большой воздушный пузырь.
А что сталось с глухой рыбой – неизвестно.
Миша был мокрый полностью, с головой. Ноги словно обуты в сапоги из буро-зелёного ила. А что, неплохо смотрится в сочетании с Мишиными шортами маскировочной раскраски!
Но домой Миша шагал в одних трусах и сандалиях на босу ногу. Типа, он загорает. И заодно закаляется. Сосняк уже охватил нас сыроватой тенью – и тут Миша вспомнил про свои грибы. И помчался обратно.
А мама до последнего всё собирала, собирала...
...Когда земляничное варенье перелили в банку, оказалось, что его ровно три литра, не больше и не меньше. Всё-таки мы набрали три литра земляники! Не зря трудились!
Хотя, если хорошенько задуматься... Может быть, слово «мы» здесь не очень кстати?..
Не знаю, как вам, а нам в школе обязательно дают задания на лето. Во-первых, по английскому. Мише задали выучить письменно сто слов. Чтоб он мог хоть посреди ночи их написать без единой ошибки. Мне выдали целых три английские книжки. И всю эту кучу надо прочитать!.. Ещё – описать (к счастью, по-русски) какое-нибудь летнее событие. А Мише вместо этого задали составить рассказ о повадках животных или птиц. «Любых, – сказала им учительница, – каких вы наблюдаете в природе, на улице или дома».
– Сегодня, между прочим, пятое июля, – напомнила мама после обеда. – Треть лета – тю-тю. Пора вам потихоньку приниматься за ваши задания.
Надо же, оказывается, треть лета уже тю-тю! Жаль... Зато впереди – целых две трети. Ур-ра!
Стоило маме сказать про задания – и я сразу почувствовала в себе учебное настроение. Сперва я прочитаю одну английскую книжку, а потом опишу какое-нибудь событие.
А Миша сказал, что выучить английские слова он успеет. Подумаешь – сто слов! Он их и так давным-давно знает. Лучше он составит рассказ о повадках животных.
– Только пиши, пожалуйста, в черновик, – предупредила мама. – Я проверю, что ты там написал, исправим ошибки, а потом можешь переписывать набело.
Миша пошуровал на столе и отыскал пустую тетрадку. Подсунул под себя одну ногу, голову склонил набок и опёрся о левый локоть, так что плечо торчало выше уха.
Через некоторое время мама подошла к Мише и стала глядеть через его торчащее плечо. Интересовалась, что он там такое пишет.
– Ну-ка, ну-ка... – мама сдвинула с тетради Мишину руку. – «КОТЫ. У котов есть привычка нырять в трубы. Они делают это кагда за ними охотятся собаки. Они заныривают...» Что ты имеешь в виду? В какие-такие трубы заныривают коты?
– Как в какие? В печные, на крышах.
– А собаки за ними где охотятся? Тоже на крышах?
Миша задумчиво почесал в голове. Мама не унималась:
– Да и где ты мог видеть, как коты ныряют в печные трубы?
– Где-где, в мультфильмах, конечно!
– Тебе задали описать наблюдения за живой природой, а не за мультфильмами!
– Ну да, вообще-то... – протянул Миша. – О чём же мне тогда писать? Получается, не о чем!
– Ты что, никогда не видел никаких животных? Или птиц? У нас здесь столько птиц! Вон, соловей до недавнего времени каждый вечер пел! Иволга на липе сидела вчера! А у соседей на участке, в мае, помнишь, кукушка куковала? И мы её разглядели, какая она – буровато-серая, довольно большая, с длинным...
– Но какие у неё повадки, у этой кукушки, я же не разглядел издалека! И соловья тоже вблизи не видел.
– Ну, хотя бы воробьёв ты видел?
– О, точно! Я о воробьях напишу! – Миша снова подсунул под себя ногу и согнулся над тетрадью.
Я заканчивала уже вторую главу из английской книжки. Жаль только, не поняла, о чём в ней идёт речь. А вообще-то и не жаль, потому что в первой главе я тоже ничего не поняла. А зачем тогда понимать вторую главу, если первая непонятна?.. Мама тем временем снова подошла к Мише – проверить, что он сочинил на этот раз.
– «ПТИТЦЫ. В морозы надо кормить птитц. Однажды я увидел как воробей дрожит. Это выгледело так: воробей вытаращил и растопырил все перья и трясся от холода. Так что провод на котором он сидел, ходил ходуном». Ну, а такое ты где видел? Чтоб воробей трясся от холода и провод ходил ходуном?
– Это я сам так трясся, когда искупался в Белом море. Это мой личный опыт! – заявил Миша с авторитетным видом. – Я точно знаю, что такое бывает. Я прямо подскакивал от холода!
Миша вспомнил наш прошлогодний поход в Карелию на байдарках.
– Ты же про воробья пишешь! Причём здесь твоё купание в Белом море!
– А что? Это тоже живая природа.
– Что – живая природа? – простонала мама. – Белое море? Или ты?
Миша немного подумал.
– И то и другое, – рассудил он.
– Ох, Миша!.. Ну, вспомни хоть какой-нибудь случай с собакой или кошкой...
– О, точно! Я видел, как Стёпа погнался за Маркизом! Гонять котов – это же собачья повадка, да? Значит, мне это подходит.
– Только не забудь, имена собственные пишутся с большой...
– Ну конечно я помню, мам, что с большой буквы! – перебил Миша. И добавил назидательно: – Не только собственные, но и чужие!
И он в третий раз подсунул под себя ногу и выставил вверх плечо.
Вскоре с улицы раздалось в два голоса:
– Мии-шаа!
Это были Димон и третий Ваня. Тот, у которого велик – фигня на колёсиках.
Миша как на пружинах выскочил из-за стола.
– Мам, мне совсем чуть-чуть осталось, только одна фраза, я потом допишу...
– Нет уж, дописывай сейчас! А то явишься в половине двенадцатого ночи...
– Да мам, ты не понимаешь! У нас матч в четыре назначен! Я – центральный защитник! И вовсе не в полдвенадцатого, мы в шесть уже закончим...
И Миша убежал. Спустя полминуты вся троица рванула на великах в сторону плит. Мама подошла к столу:
– Так, что он тут понаписал... «СОБАКИ. У собак есьть привычка гонять котов. У нас на даче есьть кот Маркиз. Он полносьтью белый. И ещё есьть лохматая собака Стёпа. А за мосьтиком через болшую канаву растут такие цветы, которые в середине лета привращаюца в пух. Этот пух какой-то цыплячий. Он цыпляеца за одежду и вобще за всё. Кот занырнул...» – далось ему это «занырнул»! – «в заростли пуха. А Стёпа бросился за ним. Он весь испа...» Даже слово не дописал, футболист. Но это хоть на что-то похоже... – и мама пошла наверх. Там Паша залопотал. Он только что проснулся.
А я положила свою тетрадку «для домашних работ по русскому» поверх Мишиного черновика и задумалась. Миша напомнил про путешествие к Белому морю, и мне очень захотелось это путешествие описать! Правда, оно было в прошлом году, а надо описывать впечатления нынешнего лета... Но в прошлом-то году у нас ещё не было этого задания! Что же, значит, пропадать путешествию неописанным?!
...Я вспомнила, как готовили припасы в дорогу: пересыпали крупы, сухарики, сахар и чай в пластиковые бутылки из-под пепси-колы. Как надували байдарки, готовясь пуститься по реке, и давали каждой байдарке имя. Мы с Мишей решили, что наша байдарка должна называться «Победа», но, в отличие от Врунгелевской, у нашей – все буквы целы... Как налетели комары и мошкá, и все надели такие специальные шляпы с сетками, как у пчеловодов. Как разводили костёр на первом привале, – с помощью средства от комаров. Это оказалось очень хорошее средство – оно здорово горело! А вот комаров совсем не отпугивало – они к нам так и летели со всей округи... Мы с Мишей карабкались по мшистым скалам и объедались черникой. И пили кофе со взрослыми. Всё это теперь как будто снова происходило со мной, только было интересней, чем тогда, в прошлом году. Вот бы снова плыть по реке Кятке на байдарках!.. Правда, «плыть» – не совсем подходящее слово. Нам то и дело попадались пороги. Приходилось выволакивать байдарки и переносить их ниже по течению. Мы с Мишей перетаскивали наши персональные рюкзаки. В конце концов, мы перестали их снимать с плеч... Уж больно воды в реке оказалось мало! Во всяком случае, меньше, чем камней. Мы насчитали сорок четыре порога, которые пришлось обойти своими ногами! Зато потом мы попали в Белое море... Кругом вода! И никаких камней! Солнце ползёт и ползёт по кромке моря. Уже давно ночь, а оно всё торчит из-под воды! Почти до двух часов. А в четыре утра опять тут как тут – выглядывает из-за моря...
Но всё это, конечно, не опишешь. Я ограничилась следующим:
«Мы, то есть папа, Миша, дядя Лёша, тётя Таня, тётя Вика, дядя Митя и я, отправились в поход в Карелию. Мы шли на байдарках по реке Кятке. Однажды мы видели лося. А потом зайца. Миша спорил, что это лиса, только с длинными ушами. В лесах было очень много черники, я даже намяла её с сахаром. Когда мы вышли в Белое море, на первой стоянке поймали очень много... морских звёзд! Мы все купались в море, хотя вода была совсем холодная –12 градусов. Я так замёрзла, что вихрем помчалась в палатку, залезла в спальник и даже не вышла к ужину, притом, что в тот день не обедала. Дядя Митя поймал двух рыб. С утра треску...»
Я собиралась дописать – «...а вечером морского ерша». И дальше про то, как мы стреляли из дяди Митиного ружья по мишени, и я заняла третье место. И всё. Но меня, как и Мишу, отвлекли.
– Ма-ша! – в два голоса кричали на улице.
Я глянула в окно гостиной. Это были Тата и Настя.
...Миша вернулся домой не в шесть, как обещал, а в половине восьмого. Как раз был готов ужин.
– Ты после своего футбола, наверное, всё забыл, о чём писал, – сказала мама и налила Мише чай, а в чай – молоко. – И как собирался закончить...
– Вовсе нет! – возмутился Миша. – Всё помню, абсолютно! Я внимательный! Я написал, что Стёпа весь испа... и не дописал. Теперь мне осталось закончить: «...чкался». И фразу дописать, как тётя Клава из Стёпы вычёсывала пух.
И Миша начал долдонить, будто чтоб не забыть: «...чкался, чкался, чкался...» А сам в это время размешивал свой чай с молоком. Я заткнула уши от этого «чкался», и даже мама взмолилась:
– Всё, всё, спасибо!
Миша допил свой чай, взял из хлебницы горсть мелких леденцов и пошёл дописывать про Стёпу. И пока шёл, повторял шёпотом: «чкался-чкался-чкался...» Сел и сразу стал писать.
А мне уже неохота было дописывать оставшиеся полторы фразы. Вот бы сочинение дописалось само!..
И оно, представьте себе, дописалось! Раскрыв назавтра свою тетрадку, я увидела, что в конце уже стоит точка. Вот какой загадочный конец был у моего сочинения:
«Дядя Митя поймал несколько рыб. С утра трескучкался в пухе, и хозяйка его вечером вычёсавала счёткой».
Что такое?! Откуда это «трескучкался»? Что за «счётка»?
Этот Миша!!.. Он даже не взглянул, к чему приписывает своё «чкался»! Вот он какой «внимательный»! С улицы Бассейной!!!
...Когда я сунула ему под нос тетрадку, чтоб он устыдился, он сначала ойкнул, а потом начал хихикать. И мама тоже смеялась, прочитав про то, как дядя Митя трескучкался в пухе...
А мне вот не до смеха!
– Эй, эм-энд-эм, подите-ка сюда, чего скажу!
Тата называет нас с Мишей «эм-энд-эм», потому что у нас обоих имена на букву «эм».
– Что тебе?
– Ну, открой, открой калитку-то... Слушьте, там у одной дачи на поле столько малины созрело!.. Пошли, порвём, а? Через вас удобно – по полю наискосок...
– А эта малина ничья, что ли?
– Почему ничья? Чья. Я ж говорю – у одной дачи.
– Как же мы её будем рвать?!
– А чего такого? Она за забором. Мы ведь не полезем на чужой участок.
– Деловая! А если хозяева нас заметят?..
Вечно она норовит втравить нас с Мишей, и Наташу, и Настю в какое-нибудь хулиганское дело. И ей это удаётся, вот что странно! Раз у Насти на даче никого не было – уговорила нас с Мишей зайти на Настин участок (потому что в нашем с Настей общем заборе есть калитка) и поесть вишенки. А у самой на участке вишни – завались!.. А когда тётя Тамара с Саньком уехали на три дня в Москву, заставила Настю перелезть с ней вместе через тёти-Тамарин забор и нарвала полный карман жёлтых слив. Только они все оказались червивые. Так ей и надо!
Мы с Мишей заговорщически переглянулись. Не поддадимся.
– Если хочешь, можешь идти воровать малину, сколько влезет, а мы не пойдём, – сказала я таким тоном, чтоб было ясно – нас с Мишей не поколебать.
– Мы не хотим нервироваться, что нас того гляди застукают, – добавил Миша.
– Ну и бояки!.. Раз у вас такие слабые нервы, можно, чтоб кто-то один сидел на шухере... О, мы будем как будто контрабандисты! А хозяева – полиция!
Я хотела объяснить ей, что слабые нервы тут ни при чём, но Миша заинтересовался:
– Контрабандисты? А кто это?
– Ну, они делают что-то незаконное... Вроде бы... Да неважно. Малина будет контрабандой! Полиция нас выслеживает, а мы, бывалые контрабандисты, изобретаем систему условных знаков и за раз плюнуть обводим всех вокруг пальца!
– Систему условных знаков? – Миша ещё сильней заинтересовался. – А...
– Айда, по пути объясню, – и Тата уверенно направилась к нашей задней калитке, а Миша пошёл за ней как привязанный.
Надо же, купился на какую-то контрабанду... Вот я бы – ни за что. Чихать! Пускай себе играют в контрабандистов и изобретают свои дурацкие условные знаки. Но, с другой стороны, что ж это выходит? Миша – младший и будет играть в контрабандистов, а я – старшая и не буду? Несправедливо как-то!.. Нет, главное – опасно его одного с Татой отпускать. Он всё-таки ещё маленький, а Тата – безрассудная. Надо, чтоб за ними обоими присматривал какой-нибудь, эээ... рассудительный человек. Вроде меня.
...Когда я нагнала их на поле, они вовсю обсуждали систему условных знаков. То есть, обсуждала Тата, а Миша внимал.
– Если хозяева открыли дверь, – вещала Тата, – это готовность номер один. Молчать, кусты не шевелить. Если вышли на участок – готовность номер два. На корточках крадёмся мимо кустов малины к следующему забору. А если хозяева... то есть, полиция идёт в нашу сторону, – готовность номер три! Ныряем в большой куст сирени у соседнего забора и выжидаем удобный момент. Как только полиция отвернулась, выскакиваем на дорогу и идём себе как ни в чём не бывало. Типа, мы гуляем, цветочки собираем, а на вашу малину и не глядим.
– Мы из-за кустов не увидим, куда идёт полиция, – сказала я рассудительно.
– Ха! А шухер на что? По очереди будем сидеть на шухере. Там липа растёт у забора, высокая. Часовой может подавать условный знак с липы! У часового с собой... – Тата огляделась, заметила рябиновое деревце и сорвала гроздь оранжевых ягод, – вот! – она потрясла гроздью перед моим носом. – Предположим, я часовой. Я кидаю в вас рябинку, вы поднимаете голову, и я показываю один, два или три пальца. Здорóво?
...Здесь было тише, чем у нас на улице. И оттого как-то тревожно, хоть наша дача невдалеке, – можно разглядеть не полностью прогоревшую чурку, торчащую из кострища напротив калитки. Но всё же казалось, что мы попали в незнакомые края... Да ещё внезапный ветер взвихрил с дороги песчинки и недружелюбно бросил нам в лицо, будто предупреждая о чём-то. Даже Тата притихла и невольно пригнулась, подходя к заветному забору.
Она вызвалась первой караулить на шухере и вскарабкалась на липу, а мы с Мишей стали собирать малину. Я, правда, почти её не собирала и всё косилась на Тату, чтобы не пропустить готовность номер один или номер два, а то и номер три. А Миша – тот вообще не сводил с Таты глаз, на малину же не обращал ни малейшего внимания.
Но Тата недолго просидела на шухере. Глядь – уже слезает:
– Всё, теперь Машкина очередь, – и она стала торопливо рвать малину.
Только я взобралась повыше – из дома выбежал коричневый доберман. И замер, приподняв лапу и навострив уши. Он явно прислушивался. Я уже хотела объявить готовность номер два и приготовила рябинку, но доберман с яростным лаем бросился... к противоположному забору. Там шла с хозяином какая-то мелкая собака, не то болонка, не то пудель. Больше в моё дежурство ничего не приключилось, и наступил черёд Миши.
Нам понравилось быть контрабандистами. Сидеть на шухере и объявлять готовность оказалось очень интересно. На участке иногда появлялся хозяин, безобидный на вид старичок в кепке, и гораздо чаще – хозяйка, с энергичными движениями, в цветастом платке, с лицом такого же цвета и таким же морщинистым, как печёное яблоко. Она казалась воинственной. Доберман тоже внушал опасения. Вдруг учует?.. Поэтому при его появлении решено было объявлять готовность номер два. Изо дня в день мы подолгу торчали у чужого забора, а до готовности номер три дело так ни разу и не дошло...
Раз в послеобеденное время мы отправились на свой контрабандный промысел. На шухере дежурил Миша. Мы с Татой сперва поглядывали вверх, но Миша сидел на липе неподвижно и не сводил с участка глаз. Убедившись, что он добросовестно исполняет свои обязанности, мы начали потихоньку болтать, а потом уже не потихоньку, а во весь голос. И тут за забором что-то хрустнуло. Мы как по команде вскинули глаза на липу. Миша всё так же неподвижно сидел на развилке ветвей. Вид у него был мечтательный, даже поэтичный. Не успели мы запаниковать, как заросли малины колыхнулись и раздвинулись...
Сперва я увидела добермана. Светлые подпалины на коричневой морде смотрелись странно и зловеще и придавали ей потусторонний вид. Уши двумя остриями стояли над головой, жёлтые глаза не мигая, страшно уставились на меня. А над доберманом возвышалась хозяйка. Её морщинистое лицо, с такими же, как у добермана, жёлтыми глазами, было окружено платком невероятно яркой, просто душераздирающей раскраски. Я услышала, как у Таты в горле дыхание будто запнулось о какой-то порожек... Тягостное молчание повисло над нашими головами...
– Малинку собираете? – нарушила молчание хозяйка. – Вот и хорошо! Вот и молодцы! И спасибо вам за это! А то она у нас тут пропадает... – она улыбнулась и сдвинула на затылок свой цветастый платок, и вокруг морщинистого лица как по волшебству возник ореол из лёгких кудряшек. – Никто её не рвёт, хоть вы поможете... Почаще приходите! И друзей с собой приводите!
– Ой, – раздалось с липы. Доберман с хозяйкой подняли головы. Это Миша очнулся от своих мечтаний...
– Эй, Тата! Та-та!
– Ну, что вам?
– Открой калитку-то... Пошли за малиной через нас! Мы банки взяли...
– Это что, к тому забору, что ль?
– Ну да! Хозяйка же сказала – рвите сколько угодно...
Но Тата, которая сама подговаривала нас собирать чужую малину, вдруг протянула:
– Да ну, неохота... Идите сами, если хотите.
Почему-то она внезапно потеряла к малине всякий интерес. И мы с Мишей пошли сами. Наверное, мы заразились от Таты, потому что нам тоже расхотелось собирать малину...
Но мы всё-таки принесли маме две полные литровые банки. В основном, правда, съели малину сами. И с Пашей поделились. А из остатков мама сделала в миксере коктейль с мороженым. И нет в мире слов, чтобы описать, до чего вкусная была у этого коктейля пенка!
Мама говорит, что Миша раз в неделю знакомится с кем-то новым. И ведь правда! Вот на этой неделе он опять завёл нового знакомого, со странным именем Ник. Целых три дня не гонял с Ваней пультоуправляемые машины и не ездил с Севой на станцию за жвачкой. И чуть было не пропустил очередной футбольный матч. Хорошо, Димон с утра заехал – напомнить.
– А у меня новый друг, Ник, – сообщил Миша, как только прикатил на футбольное поле. – Я его с нами пригласил играть, он сейчас придёт.
– Это кто ещё такой? – ревниво спросил Димон. Потому что хочет, чтобы Миша дружил только с ним, и пытается отвадить его от новых друзей.
Миша стал взахлёб рассказывать:
– Он сам такие классные машинки мастерит, колёса – из колечек от старой пирамидки... И настоящий парóм сделал! Мы на нём маленьких человечков через лужу перевозили, Ник их из воска лепит. А ещё он такие здоровские бумажные кораблики делает – крошечные, с парусом из листика. Хотите, зайдём к нему? Увидите сами, какие кораблики, и машинка...
– Ой, не могу! Бумажные кораблики! – прокудахтал Ваня. – Уже бегу смотреть! Только сначала выброшу свою подводную лодку на пульте управления!
– А у меня, между прочим, три радиоуправляемых грузовика, и «Ламборджини Дьябло», и ещё вездеход, – сказал Сева. – Очень мне интересно смотреть на такую отсталую фигню!
– Да знаете, что это за Ник? – вмешался Максим. – Одноэтажная дачка, у соснового леса!
– А, знаю я его! – махнул рукой Димон. – Я его весной видел. У них машина – такой отстой, старый «Москвич»... Ты что, с ним общаешься, что ли? – обратился он к Мише. – Он же чудик! У него на даче даже телевизора нет!
Миша на это ничего не сказал. Ведь у нас на даче тоже нет телевизора.
– Он ни одной компьютерной игры не знает! И «Крэша»! Представляешь?!
Миша не стал уточнять, что прекрасно себе это представляет. Потому что название «Крэш» ему тоже ни о чём не говорило. Димон не унимался:
– Я его тогда весной пепси угостил, а он говорит: я её не пью. А сам в таком пиджаке ходит – от старой школьной формы, которая сто лет назад была! И мобилы у него нет! А думает о себе – фу-ты, ну-ты!
Миша только вздохнул. Он давно выпрашивает себе мобильник, а мама с папой говорят, что Миша ещё маленький. «Да где маленький! – возмущается Миша. – Сейчас у всех уже в детском саду мобильники! Так всю жизнь проживёшь без мобильника!» Но мама с папой почему-то не соглашаются...
– Короче, нашёл ты, кого звать!
– Да я просто думал... Нас пять человек, надо шестого, для ровного счёта... – оправдывался Миша.
А тут как раз появился Ник. Пешком, не на велике. В тёмно-синем пиджаке с какой-то эмблемой на рукаве – видать, и впрямь от старой школьной формы.
– Привет, Ник, – скороговоркой произнёс Миша.
– Привет, Миш. Здравствуйте, – сказал Ник всем и слегка поклонился.
Димон пренебрежительно оглядел его и сказал негромко, но так, что Ник, наверное, услышал:
– Интересно, сколько лет этому коротышке?..
– Ты ведь у соснового леса живёшь? – спросил Ника Максим.
Ник немного помолчал, глядя на Максима с какой-то дурацкой улыбкой.
– Да, живу. У нас сосны около самого забора. От них корни почти до дома доползли по участку, – начал он рассказывать, ни к селу ни к городу.
– И это ты оттуда пёхал? Не мог, что ли, на велике?..
– У меня камера пробита, а новую...
– А где ты свой пиджак раздобыл? – прервал его Димон.
Ник опять немного помолчал.
– Это моего старшего брата.
– Твой брат тебе, что, в дедушки годится?
Ник ничего не ответил и продолжал по-дурацки улыбаться.
Миша отвёл глаза. Ему было почему-то стыдно.
– Ну, давайте уже играть, – сказал он с фальшивой бодростью.
Сева, Максим и Ваня всегда играли в одной команде, Миша и Димон – в другой.
– Я с вами, да? – Ник обращался одновременно к Мише и к Димону.
– Ты с нами, – торопливо ответил Миша.
Ник не спеша снял свой пиджак и повесил на куст.
– Небось, и бегать-то не умеет, – буркнул Мише Димон.
Миша с досадой пожал плечами. Откуда Димону знать, как Ник бегает?..
Но хотя Ник бегал быстро, играть в футбол с ним оказалось никудышно... Борется с Севой за мяч – даже локоть не выставит! Мяч, разумеется, остался у Севы, и Сева забил гол... Ваня бежит мимо него с мячом, а он – нет, чтоб подножку незаметную сделать! И Ваня тоже забил гол.
– Ты почему его не задержал? – напустился на Ника Димон.
– Я бы его уронил. Он бы ударился...
– Добренький дурачок, – вполголоса процедил Димон. Он в сердцах пнул куст, на котором висел пиджак Ника, и пиджак упал наземь.
Сева сделал неточный пас, Димон перехватил мяч и послал его к воротам Максима. И попал прямо в ноги Нику. Максим бросился к мячу, зацепился за корень и растянулся, ободрав подбородок. Такая удача, ворота пустые, надо бить! А Ник, вместо того, чтобы бить по пустым воротам, помогает Максиму подняться!
– Во, блин, белая ворона! – гаркнул Димон, уже в полный голос. – Чудила, каких поискать! Верный гол не забил!.. Не того ты привёл! – повернулся он к Мише.
Миша уже и сам чувствовал, что привёл кого-то «не того». И что бумажные кораблики – фигня, когда в магазине можно купить радиоуправляемую подводную лодку. А главное – Ник действительно не умеет играть. Не смыслит он в футболе.
Димон был рад случаю выжить Ника. Он отвёл Мишу в сторонку:
– Надо его сбагрить, чтоб не развалил нам весь футбол. Скажи ему, пусть валит отсюда.
– Да ты сам ему скажи!
– Нет, ты его привёл, ты с ним и разговаривай.
И Миша сдался. Он не хотел развалить футбол. И боялся, как бы его самого не записали в белые вороны.
Он подошёл к Нику и, мельком глянув ему в лицо, выдавил:
– Слушай, Ник... Понимаешь... Ты лучше иди, а?
Все ожидали, что Ник обидится и в ответ тоже скажет что-нибудь обидное, и завяжется ссора.
А Ник ничуть не обиделся. Он постоял, поулыбался молча своей дурацкой улыбкой. И сказал:
– Ну, пока, Миш.
Поднял с земли пиджак и ушёл с футбольного поля.
Всем было не по себе оттого, что он вот так просто ушёл. Даже Димон как будто задумался. Но тут же встряхнулся:
– Ну, теперь хоть сыграем нормально...
А Миша стоял не двигаясь. Димон подбежал к нему:
– Ну чего ты? Фиг с ним, с этим Ником! Чудик он! И играть не умеет... Хочешь, теперь я встану на ворота?
– Да нет. Мне что-то расхотелось играть.
– Почему?
– Не знаю, я, наверно, заболел...
Миша и в самом деле выглядел больным.
– Да ты чего! Не расстраивайся! Идём! – Димон потянул его за локоть.
Но Миша вырвался, поднял свой велик и пошёл к дороге.
– Ну и катись к своему Нику!
– Миш, подожди! – Максим вдруг схватился за велик. – Я с тобой!
– И мне играть... надоело, – сказал Сева.
А Ваня повернулся к Димону:
– Кстати, я тоже не знаю, что такое «Крэш».
Димон смотрел вслед уходящим ребятам. Поднял с земли мяч и направился в противоположную сторону. Но вдруг повернул и рысью пустился их догонять.
– Эй, Миш!
Ребята остановились, глядя на подбегающего Димона.
– Скажи своему Нику... У меня, это... запасная камера есть. Она мне не нужна, потому что не подходит по размеру... Может, ему подойдёт?
– Приветик, эм-энд-эм, на концерт идёте?
– Чего?
– Объявление на сторожке, что ли, не видали?
– Какое ещё объявление?
– Про концерт! Что сегодня, в девятнадцать ноль-ноль, состоится концерт – там, у сторожки... Будут выступать звёзды, Филипп Киркоров, Наташа Королёва, даже сама Алсу...
– Как?!
– Ну, то есть, они сами, наверное, будут звёзд изображать...
– Кто?
– Оля, Витёк и Кристина. Это они придумали устроить концерт. Я, например, пойду, – Тата расщёлкнула последнюю семечку, выплюнула шелуху и прошествовала дальше по улице.
– Пойдём на концерт? – повернулся ко мне Миша.
– Да ну...
Небось, какой-нибудь розыгрыш. Тата чему попало верит...
– Маша-Миша, добрый день, – тётя Тамара вышла из своей калитки. – На концерт сегодня идёте?
И тётя Тамара туда же!
– А он точно состоится? – спросила я.
– А почему ж не состоится-то? – удивилась тётя Тамара. – Объявление висит...
Какие люди кругом легковерные. Мало ли о чём можно написать на сторожке! Мимо нашей калитки проехал на велике Артём.
– Привет, Миш! – крикнул он, а Серый, ехавший следом, добавил:
– Пока, Миш! Встретимся на концерте!
Ну, уж если Серый, который перешёл в седьмой класс, идёт на этот концерт... Может, он и впрямь состоится?
За час до назначенного времени неразлучная тройка, Оля, Витёк и Кристина, проехала по нашей улице. Они останавливались у калиток, агитировали за концерт и упрашивали прийти тех, кто говорил, что занят... Видно, боялись, что на концерте будет слишком мало публики, и он не состоится. Нам с Мишей стало их жалко. Мы решили пойти, чтоб на их концерте была хоть какая-то публика.
Но не одни мы пожалели артистов. Потому что когда подошли к сторожке, её не было видно из-за толпы. Артисты так старались, собирая публику, что на концерт явились все, кто живёт на наших дачах. Пенсионеры, мамы с колясками, председатель садового товарищества с кассиром. И Сева с дедушкой-профессором, и пёс Тима с хозяйкой тётей Лидой; и даже бесхозный Дружок, который живёт в дырке под сторожкой. Не пришёл только сторож Гриша Самоделкин. Вообще-то его фамилия Поддубных. Но все об этом давным-давно забыли и кличут его Самоделкиным. Потому что он всё время делает что-нибудь самодельное. В прошлом году сам сделал себе ворота, такие кривые и кособокие, что мы первое время специально ходили на них смотреть, чтобы вдоволь нахохотаться. Ещё он построил в своей двухэтажной даче лифт и даже провёл его испытание. Лифт исправно доставил Гришу на второй этаж. А вот обратно не повёз. Он, оказывается, действовал только вверх. С тех пор так и стоит на втором этаже.
Галдёж стих – на крыльцо сторожки, как на сцену, поднялся Витёк. В тёмных очках – таких крутых, закрывающих виски. В кепке, козырьком назад. И в штанах с надписями «I am a star» над коленками. Класс, настоящая звезда! Пел он, правда, так себе, фальшиво очень. Зато тихо, так что фальшь не слишком резала ухо. Вообще все не очень поняли, какой именно звездой был Витёк и что за песню исполнял. Но хлопали всё равно громко.
А Олька появилась на крыльце в мини-платье и волосатом парике. Все догадались, что она изображала Аллу Пугачёву. Правда, песню спела не пугачёвскую, а «Шоколадный заяц». Ей тоже хлопали, но потише. Все немного растерялись, что «Шоколадный заяц» прозвучал из уст вроде как Аллы Пугачёвой.
Последней на крыльцо вышла Кристина. Опять стало довольно шумно. Не такой это солидный концерт, чтобы слушать затаив дыхание. К тому же первые две звезды уже выступили, а Кристина и непохожа была на звезду, в своих-то всегдашних обтерханных джинсах и пыльных кедах. Она что-то объявила, наверное, название песни, и, не смущаясь, что её не очень слушают, запела:
«Шёл казак на побывку домой, шёл он лесом, дорогой прямой...»
Её голос разом покрыл все звуки – хихиканье, шушуканье, гул разговоров... Все повернули головы к сцене.
«Обломилась доска, подвела казака, искупался в воде ледяной…»
Каждое слово чётко слышалось в тишине, вдруг окружившей лужайку. Никто не ожидал, что у Кристины, оказывается, в запасе такой голос, которым она может петь, как Наташа Королёва! Да что там, лучше, в сто раз лучше Наташи Королёвой и даже самой Алсу!
«Мимо девушка шла и к нему подошла: «Что случилось с тобою, дружок?»»
Я так и видела крутой бережок, и вдалеке, на фоне ночного неба, яркий костёр, и две фигуры... Даже уже толком не слышала слов, а смотрела на эту картину, как казак с девушкой разговаривают, а потом она берёт его под руку и ведёт от костра вдоль опушки, по дороге к деревне...
«Ой, дощечка-доска, подвела казака, не дошёл он до дому весной».
Кристина допела. Несколько секунд вокруг сторожки стояла тишина. Кристина начала сходить со сцены... Но тут зрители опомнились и принялись так хлопать, что сторож Гриша удивлённо высунулся из своих самодельных ворот.
Потом все спрашивали Кристину, откуда она знает такую песню. Кристина сказала, что слышала её по радио. Эту песню поёт Пелагея.
Кто-то преподнёс Кристине вырванный с корнем, с которого сыпалась чёрная земля, гладиолус. Серый подарил ей почти полный «Тик-так», Лёша – бумажку от «Хуба-Бубы» с наклейкой-тату.
Над крышей сторожки уже замерцали бледные звёздочки... А наши дачные звёзды всё прощались и прощались с публикой. Олька и Витёк по очереди выходили кланяться на крыльцо. Кристина махала гладиолусом, с которого сыпалась чёрная земля.
И все, расходясь по домам, чувствовали, что концерт состоялся.
Двадцать девятое августа – последний день лета. Потому что в этот день мы уезжаем в Москву. Мама, как обычно, рассчитывает уехать пораньше.
– Собираемся и через полчаса выходим! – заявляет она с утра.
Но, как обычно, в самый последний момент начинают выпрыгивать неотложные дела. Мама так и мелькает от дела к делу. Запрятывает посуду в тайник под лестницей, о котором никому нельзя говорить... Ой, я, кажется, проговорилась... Бегает с ворохами одежды и вырывает из огорода всё, что можно.
Вырывать что-нибудь из огорода – в таком деле и мы не прочь поучаствовать. Я вырвала морковь, про которую мама, видно, забыла. А Миша – ревень. Тут – мельк! – явилась мама и схватилась за голову. Оказалось, ревень многолетний, а морковь надо вырывать в сентябре. Мама всадила ревень обратно в землю и сказала, что лучшая помощь, которую мы можем ей оказать, – не путаться под ногами. Но и не уходить далеко, чтоб ей не пришлось нас искать, когда пора будет ехать в Москву. Где-нибудь через часок. Или... через полтора. И скрылась в сарае.
Миша сказал, что с удовольствием поможет маме. Чтоб не путаться у неё под ногами, он пойдёт к Димону – обменять свою коллекцию крышечек от йогуртов на его коллекцию наклеек с монстрами. У нас на дачах все собирают такие коллекции.
Но мама просила помочь ещё и тем, чтоб не уходить далеко, напомнила я Мише, и тогда Миша решил пойти не к Димону, на пятые дачи, а к Саньку, который живёт напротив. И давно уже зазывает Мишу смотреть новый фильм ужасов. Про вампиров и оборотней.
А я осталась. Маме помогаю – с участка не ухожу. Помогала-помогала – даже спать захотелось.
– Вот и поспи, – сказала мама. – Я, как соберусь, тебя разбужу. Часика через... эээ... два. Или... три.
Только я прилегла – спать расхотелось. Взялась за книжку – про параллельный мир, населённый зомби, и читать расхотелось. Пойти, что ли, посмотреть у Санька фильм ужасов? Вышла из калитки – навстречу Тата:
– Приветик! Сено покосили, знаешь?
...Да, комбайн вчера полдня колесил по полю. С огромной трубой, вроде хобота, через который выдувалось сено. А за комбайном вплотную, как ассистент за профессором, поспешал трактор с прицепом. Сено из хобота сыпалось в прицеп. Трактор-ассистент сваливал сено на дальнем краю поля. Теперь там, у шоссе – большущий пологий стог.
– Айда на сене попрыгаем!
– Не-а. Нам скоро уезжать.
– Да мы на полчасика.
Сгонять, что ли? На полчасика? Я заскочила домой и притворила дверь в свою комнату. Пусть мама думает, что я сплю. Она за сборами и не заметит, что я куда-то уходила.
...Какой-то вдруг совсем маленькой ощутила я себя, шагая рядом с Татой через поле, уж больно оно огромное, а кажется ещё огромней оттого, что начисто лишено травы, и только пунктирные клочки из жёстких стебельков, ненароком уцелевших, торчат там и сям. Ветер разгулялся, расшумелся. То накатывал сбоку, то наваливался сверху, и я невольно пригибалась. И чудилось мне, что некто огромный смотрит с высоты на две крошечные фигурки, неизвестно куда и зачем спешащие по пустынному полю...
Но спешили мы зря. Около гигантского стога тарахтел трактор, с во-от таким прицепом. И второй трактор, с таким же прицепом, подъезжал со стороны Татаринова. Эти тарахтелки приехали забрать сено, как раз когда мы собрались на нём попрыгать!
Мы разочарованно поглазели, как наше сено закидывают в прицеп двое хлипких мужичонков, и по инерции вышли на перекрёсток. Налево – Татариново, вперёд – Москва, направо – не знаю что. На этом перекрёстке – автобусная остановка. То есть, остановки-то как таковой нет, ни скамеечки, ни указателя, но если вы будете голосовать, автобус вас подберёт. А если, наоборот, едете в автобусе и хотите здесь сойти, надо громко крикнуть водителю: «Остановите, пожалуйста, у развилки!»
Через дорогу – ещё поле. Кукурузное. Только кукурузу тоже скосили. И уже увезли. Остался от всей кукурузы один грузовик. Задний борт откинут, кузов полон кукурузных початков. А кабина – пустая.
– Давай кукурузки себе отхватим, – Тате хотелось взять реванш за то, что не удалось попрыгать в сене.
– Ты что, это воровство!
– Ты такая честная, прямо тоска. Они её знаешь сколько рассыплют, когда привезут на овощную базу!
– Всё равно, это как-то нехорошо...
– Трусишь – ну и ладно. – И Тата решительно зашагала через дорогу.
И вовсе я не трушу... Я огляделась – никого – и потопала вслед за Татой.
Тата подтянулась на руках, достав животом до кузова, повернулась как компасная стрелка, согнула колени, хоп – и встала на ноги. Я попробовала так же подтянуться, но соскользнула вниз. С третьего раза всё-таки удержалась и упёрлась ногой в откинутый борт. Тата ухватила меня за руку и втащила в кузов.
Глядь – к машине вовсю чешет дядька в кепке! То ли из-под земли вынырнул, то ли с неба свалился. В руках – по бутылке пива. Ясно, водитель. Мы торопливо пробрались по кукурузе ближе к кабине, пригнулись и замерли, вжавшись в дощатый борт. Водитель мельком глянул в кузов и занялся каким-то железным штырём. Не заметил, обрадовались мы.
Но в следующий миг радость как рукой сняло. Потому что водитель с грохотом захлопнул борт, закрепил его штырями, торопливо сел в кабину... Грузовик взревел, вскарабкался по насыпи и покатил в сторону Татаринова.
Мы с Татой как по команде глянули за борт. Высоко! И скорость неслабая. Спрыгнешь на ходу – сто пудов разобьёшься.
Я растерялась почти до слёз. Вместо того чтоб идти домой, где мама вот-вот переделает все дела и готова будет ехать в Москву, – болтаться с кукурузой в грузовике, который невесть куда едет?!..
– Да куда ему тут ехать? Он либо из Татаринова, либо из Васильевского, – Тата перекрикивала ветер, а ветер срывал слова, как листья, и уносил прочь.
Не доезжая до Татаринова, грузовик свернул и запрыгал по каким-то зверским ухабам. Нас так и подбрасывало, так и швыряло.
– Вот видишь, я ж говорила, он из Васильевского, – голос у Таты и тот подпрыгивал от кошмарной тряски. – Из Васильевского в нашу сторону автобус ходит, мы однажды ездили...
– А денег-то на автобус у нас нет!
– Ничего, так попросимся... Наврём, что нас ограбили...
Мы замолчали и стали глядеть в просвет между досками. И вскоре действительно увидели синий указатель с надписью «Васильевское 0,7» и стрелкой вправо, на асфальтированную дорогу. Уф, хоть трясти перестанет. И скоро мы будем в Васильевском, а потом дома. Я тут же дала себе торжественное обещание, что больше никогда в жизни не полезу ни в какой кузов.
А злополучный грузовик преспокойно пересёк шоссе, съехал на другую просёлочную дорогу и запрыгал по ещё более свирепым ухабам! Теперь перед глазами было бескрайнее поле, сливающееся с горизонтом, и бесконечно извивающаяся дорога. И совсем никаких указателей.
Я ещё пуще растерялась:
– Ну, а теперь нам что делать? Ни в какое Васильевское он не едет!
– Да наверняка овощная база где-то недалеко от Васильевского. Пешком до него дойдём...
Ветер становился резче, холоднее. Назревал дождь, в лицо уже летела дождевая пыль. Я зарылась в кукурузу, но по-прежнему мёрзла. Так зябко и неприютно мне было, как никогда в жизни! А грузовик всё ехал и ехал по полю, теперь вдоль полоски леса... Тата от холода тоже закопалась в кукурузу.
– Мы уже далеко от Васильевского! – прокричала я ей плачущим голосом. – Как домой доберёмся?
– Куда-то же он приедет! Не дрейфь, – подбадривала меня Тата. – В крайнем случае, у водителя попросим помощи.
– Ага!.. «Мы у вас хотели своровать кукурузу, доставьте нас, будьте любезны, домой!»
– Ну, хотя бы спросим, как отсюда добираться. Не съест же он нас!
Меж деревьев зарябила зелёная ограда. Дорога круто свернула. Грузовик въехал в открытые ворота и остановился возле низкой будки. Кругом были огороженные как бы загоны под навесами, полные кукурузы.
Водитель вылез из кабины, прошёл мимо нас куда-то за угол. Сквозь щели в борте мы наконец разглядели его лицо и, не сговариваясь, решили ни о чём его не спрашивать. От этой дутой красной физиономии ничего хорошего не жди. На вид прямо людоед. Такой может и съесть!
Только водитель-людоед скрылся за углом, Тата пихнула меня в бок:
– Вылазим, живо!
Держась за борт, она перекинула ногу, за ней другую, свисла на руках по ту сторону борта и соскочила на землю. На ногах не удержалась, но тут же встала. Она вся была в кукурузных ошмётках. Наверно, я тоже... Тата осмотрелась, не появился ли кто, и громко прошептала:
– Давай!
Я взялась за борт, глянула вниз... Фу ты, как высоко! А Тата хрипло торопила:
– Прыгай!
– Я не смогу!
– Сможешь!
– Не смогу!
– Да сможешь ты!
– Да не смогу я!
– Значит, там останешься! Жить!
В самом деле, не оставаться же навсегда в этом кузове...
...Ноги беспомощно болтались, не находя опоры. Один мой глаз через плечо видел землю, куда предстояло спрыгнуть, – далёкую, страшно далёкую! Я намертво вцепилась в борт, боясь разогнуть локти.
– Да прыгай! – шёпотом крикнула с земли Тата. И, дотянувшись, дёрнула меня за кроссовок.
Я отчаянно отпустила руки. Раздался треск, что-то садануло по ноге. Толчок – и я сижу на земле. И понимаю, что спрыгнула и ничего вроде не сломала. Только джинсы повыше колена украсила прореха с клоком разлохмаченных ниток. За нитками виднелась здоровенная ссадина. И болела, зараза. Всё из-за недобитого гвоздя, который вероломно торчал из борта.
Мы поскорей спрятались между зелёной будкой и дощатой загородкой для кукурузы. Тата притронулась к загородке и тут же засадила в руку косматую занозу. Вытаскивать не стала – не до того. Мы затаились. К счастью, нас никто не заметил... Вообще-то, не так уж и к счастью. Мы сперва с опаской, потом уже открыто выглянули из-за будки. Никаких признаков жизни! Только наш грузовик – и два крытых «Бычка», стоящих под кривым углом друг к другу. А люди здесь, похоже, не водятся. Даже краснолицый водитель-людоед будто растворился в кукурузе. И куда, интересно, девались водители «Бычков»? Дикая фантазия пришла в голову: это не хранилище, а... превратилище. Людей – в кукурузу. И нас с Татой постигнет ужасная судьба – мы тоже станем кукурузой...
Приближающийся неразборчивый разговор спугнул нас обратно в занозливый простенок. Люди, стало быть, здесь всё-таки водятся. Ещё не превратились в кукурузу. Мы с Татой навострили уши, чтобы по разговору понять, что это за люди и можно ли показаться им на глаза.
Но разговор уже заканчивался. Два дядьки гуськом подошли к «Бычкам», первый сразу влез в кабину, второй сделал прощальный жест:
– А я сейчас в... – он невнятно произнёс название. И прошёл мимо нас, туда же, куда и водитель-людоед. А первый уехал на своём «Бычке».
– Слышала, куда он сказал? – зашептала мне Тата.
– Какое-то Савиково, что ли?
– Нет, по-моему, Востряково. Наверняка! Это от нас всего три или четыре остановки на электричке. Мы там один раз были. Давай знаешь что? Заберёмся к нему в тент, доедем до Вострякова, а там просто сядем на электричку и спокойно приедем домой!
Я вспомнила своё обещание: никогда в жизни больше не лезть ни в какой кузов. Со стоном вздохнула. И... полезла в кузов.
Сюда я вскарабкалась за раз плюнуть. Насобачилась уже лазить по кузовам. Не особо, правда, по этому поводу торжествовала. Но вздохнула с облегчением, что внутри, под тентом, хотя бы нет кукурузы. Пусто.
Пусто-то пусто, да не совсем. Весь пол – в сырой земле. Видать, перевозили картошку, или свёклу, или ещё что-нибудь такое, земляное. Придётся ехать стоя, не садиться же на эту чёрную жирную землю.
Мы плотно сомкнули створки тента, Тата донизу подшнуровала их белой, затёртой верёвкой. Почему-то мы были уверены: водитель не станет заглядывать под тент.
И точно. Водитель «Бычка», судя по шагам, прошёл прямиком к кабине. Взвыл, затарахтел мотор, под ногами завибрировало, толчок – и пол заходил ходуном: машина кувыркалась на колдобистом выезде. Мы цеплялись друг за друга и за стенку, чудом сохраняя ненадёжное равновесие.
Потом пол под ногами утихомирился. Дорога ли была поровней, машина ли поновей, но болтало нас послабже, чем в предыдущем грузовике. Только камень или кочка, невзначай подвернувшись под колесо, отдавались во всём теле точно редкая, назойливая икота.
Монотонно стрекотал мотор. Два раза гулкое эхо самолёта разрослось в невидимом небе. А так – ни шума встречных машин, ни каких-нибудь других звуков. Мы всё ехали, ехали... Неближний свет это Востряково! Мы с Татой устали стоять, хватаясь друг за друга на поворотах. И сели – сперва на корточки, потом на пол...
Я головой прислонилась к стенке и думала про Востряково. Оно представлялось мне зелёным, гостеприимным, тихим местечком. Вот мы осторожно вылезаем из-под тента на маленькой площади, напротив билетной кассы. А у платформы стоит электричка в нашу сторону. Мы бежим через площадь, бежим со всех ног, по лестнице через три ступеньки, вскакиваем в двери, они закрываются, электричка, дрогнув, трогается... И летят мимо домики, верёвки с бельём, деревья и оранжевые путевые рабочие. И станции – «Белые Столбы», «52-й километр», «Барыбино»... И вот уже знакомые места, вот и наша платформа! Мы с Татой вырываемся из дверей и, спрыгнув с платформы, несёмся через пути на ту сторону, пока электричка ещё не тронулась, под самым её носом... Дальше, по лесу, по дачному посёлку «Парижская коммуна», через поле напрямик... Мы пробегаем двадцатиминутное расстояние за пять минут, и я влетаю на участок в тот момент, когда мама направляется к противоположной калитке, чтоб меня разыскивать. Она отчитывает меня, что так не поступают, что я обещала не уходить, а сама пропала, а я так счастлива, что вернулась домой, что радуюсь даже её нотациям... Я тут же сажусь в машину, дверца хлопает, кто-то начинает меня трясти... Я с удивлением оборачиваюсь...
– Машк! Машк! – Тата дышала мне в лицо. – Водитель ушёл, вылазим!
Чувствуя, как горяча и помята правая сторона лица, на которой я задремала, я поднялась на затекшие ноги. Сдунула уголком рта волосы, щекочущие глаз, и следом за Татой соскользнула на землю из-под тента.
Безмятежно светило солнце – ветер угнал тучи и сам улетел следом. «Бычок» стоял с краю маленькой площади, под большим деревом. Рядом был магазинчик, напротив – автобусная остановка, за ней длинный домик автостанции. Тихо и зелено, точь-в-точь как я себе представляла. Лишь одно было не так. Над окнами автостанции висела табличка:
СТАРИКОВО
Вот тебе и Востряково!..
Я обернулась к Тате:
– Ну, а в этом Старикове вы хоть раз были?
Тата отрицательно помотала головой.
Я даже не расстроилась толком. Только краешком ума понимала, что происходит что-то очень плохое. И молча перечитывала слово «Стариково», будто от перечитываний оно могло превратиться в «Востряково». Тата тоже молчала. Думала, куда и на чём нам ехать в этот раз?.. Похоже, ничего не надумала, потому что со вздохом повернулась ко мне:
– Надо спросить, как отсюда попасть в Татариново. У кого-нибудь... доброжелательного.
Мы огляделись, но увидели только свои собственные отражения в витрине магазинчика. Грязные, страшные. В волосах – белёсые ошмётки. У меня дыра над коленом, у Таты окарябан подбородок. В таком виде и спрашивать-то боязно, ещё примут за беспризорников и сдадут в милицию.
– Зайду в магазин, – решилась всё-таки Тата, – может, у кого-то узнаю...
А я осталась возле дверей. Оттуда, метя веником в железный ящичек с ручкой, показалась, пятясь, уборщица. Уставилась на меня с негодованием. И давай демонстративно мести из-под меня. Я отошла за дерево. Глядь – за соседним деревом не то бомж, не то нищий. Вытащил из кармана пачку «Мальборо» и закурил, бросая на меня косые взгляды. Может, хочет попросить подаяние?.. Но когда проходившая мимо тётенька с сумкой-каталкой подала мне десять рублей, я поняла, кто из нас двоих больше похож на нищего. А тот, докурив «Мальборо», подошёл ко мне:
– Это наше место! Постоянное! А вы себе другое ищите!
В магазине послышался шум, вскрики, вслед за тем Тата вырвалась из дверей, хвать меня за локоть – и потащила за угол... Она, оказывается, спросила у одной тётки, где Татариново, а та в ответ стала орать, что Тата пришла в магазин, чтобы тырить кошельки. И другие тётки сразу схватились за свои кошельки и тоже стали орать, чтобы Тата ушла и что никакого Татаринова они не знают. А Тата хочет стырить кошелёк, прикрываясь вопросами про Татариново, которого и на свете-то нет.
Из магазина всё ещё доносились неспокойные голоса. Да, тихое местечко, нечего сказать. А уж какое гостеприимное!..
...Мы сидели в тенёчке за магазином и чего-то ждали. Наверное, хотели убедиться, что нас не разыскивают, чтобы сдать в милицию. Заодно обтряхнули друг друга от земли и кукурузной соломы.
К остановке на площади подъехал автобус. Низ, до окон, тёмно-тёмно-синий, крыша белая, и на кабине две белые полоски. Как кит-косатка кверху брюхом. Чуднáя в этом Старикове мода на раскраску автобусов!
Водитель спрыгнул из кабины и вошёл в маленькое здание автостанции. А в открытую дверь потянулись пассажиры. На верхней ступеньке стояла кондукторша, забирала деньги и выдавала билеты.
Последним в автобус поднялся дед с сумкой и бумажным пакетиком. В сером пиджаке, в бейсболке, с глазами навыкате, губы тоже какие-то вывернутые, уши растопыренные. Он уже купил билет, и тут пакетик в его руках лопнул, по ступенькам вразнобой, прочь из автобуса, запрыгали жёлтые мячики... Репки! Дед бросился их ловить, а они возьми да и закатись под автобус, все до единой. Дед на четвереньках полез под автобус, волоча по асфальту сумку. Кондукторша тем временем вышла из автобуса и исчезла вслед за водителем в домике автостанции.
– Айда в автобус! – мгновенно решилась Тата. – Куда-нибудь приедем!
– «Куда-нибудь»! – передразнила я. – Куда-нибудь мы уже приехали! Мало тебе?
– Автобусы всегда едут до какой-то станции, – скороговоркой убеждала меня Тата. – Не увезёт же он нас за границу!..
– Да как мы поедем без билета?!
– Да билетёрша ушла, ты не видела, что ль?
Дёрнула плечом – идём, дескать, – и скорой походкой направилась к автобусу. Я – куда деваться! – за ней.
Я шла как по минному полю. Ноги так и просились в галоп, от страха за наш подозрительный вид. Казалось, за нами неотрывно следят чьи-то колючие глаза. Вот-вот заверещит свисток, милиция оцепит маленькую площадь, и начнётся облава на нас, воров и беспризорников... Но никого не было поблизости, кроме наших теней. И я, как тогда на поле, невольно пригибалась, чтоб моя тень, спешащая рядом, сделалась меньше, незаметней. Потому что она стала предательски длинной. Неужто вечереет?!..
Тата кинула туда-сюда насторожённый взгляд и поднялась по ступенькам автобуса. Я – за ней. Стараясь не привлечь к себе внимания, мы быстро прошли в конец салона и сели на самых последних местах. Ни водитель, ни кондукторша не показывались. Пронесло! Я с облегчением откинулась на спинку сиденья. А кто-то мне в спину – тык! Вздрогнув, я обернулась... Уф, просто пружина продрала обивку. Уселась поудобней – и снова вздрогнула! В автобус впопыхах лезла кондукторша. И прямой наводкой – к нам:
– Одно какое-то хулиганьё теперь водится! Шнырь – и пробежали! Платите за билеты. – Она вытащила из тугой кондукторской сумки рулон билетов. – Вам докуда? До городка, небось? Пять рублей детский стоит.
Что за городок такой? Почему-то она решила, что нам в этот городок. Наверное, туда часто дети ездят.
Я колебалась – спросить ли у неё, докуда автобус? Так, между делом, поинтересоваться? Тата тоже замерла в нерешительности... Вопрос «скажите, пожалуйста, а куда мы едем» точно привлечёт к нам внимание. Эта кондукторша, спасибо, милицию не вызвала, но задай ей такой вопрос, и она вызовет. Только не милицию, а карету из сумасшедшего дома. Особенно если мы возьмёмся объяснять, как сюда попали. Кто поверит в историю с грузовиками и кукурузной базой?..
Поэтому я молча протянула кондукторше десятку. Ту, что мне подала тётенька с каталкой. Заодно подивилась – чтоб автобусный билет стоил пять рублей?! Хоть что-то хорошее есть в этом Старикове.
Кондукторша оторвала нам по розовому билетику и заторопилась из автобуса – водитель успел забраться в кабину и завести мотор. Дверца закрылась с сиплым скрипом, точно фальшивая негодная гармошка...
Стариково быстро кончилось. По правую руку теперь было поле, по левую – лес. Потом – слева поле, справа лес. Шоссе то и дело заворачивало, за поворотом открывалось новое поле, которое сменялось новым лесом.
Пассажиров в автобусе было раз-два и обчёлся. Перед нами, через два сиденья, сидел пучеглазый дедка, что ловил ускакавшую репку. Двое рабочих в синих комбинезонах, одинаковые, как близнецы, с одинаковым выражением лица, застыли на сдвоенном сидении позади водительской кабины. За ними сидела носатая женщина с двумя остроносыми детьми, – они встали коленями на сиденья и глядели назад, держась за спинки. А по другую сторону – ещё женщина, без детей и с приплюснутым носом, зато с выпирающими зубами. Тата шепнула мне, что, вроде бы, видела её в магазине. Поэтому мы склонили пониже головы, не шевелились и не разговаривали.
Я только украдкой взглядывала на водителя. Его кабина не была загорожена, как это часто бывает, занавесками или плакатами. Ну и здоровенный детина этот водитель! Лицо наполовину заросшее, и руки волосатые. И такие длиннющие, что необъятный автобусный руль им как будто даже мал. Рядом с рулём торчала присоска с чёрно-жёлтым флажком. Я пыталась разглядеть, что там, на флажке, нарисовано. Но флажок отвернулся к лобовому стеклу и лишь повиливал слегка, когда автобус, дребезжа, подскакивал на неровностях дороги.
Я смотрела в окно и старалась прогнать мысли о том, как далеко я заехала. Как мама ждёт, потом сердится, потом уже недоумевает и идёт искать меня по знакомым... Чтобы не думать обо всём этом, я стала думать про Стариково. Под монотонную смену лесов и полей – словно один и тот же пейзаж снова и снова запускали вдоль дороги – я думала про водителя, почему он такой здоровенный, и про пассажиров, зачем они куда-то едут. Про автобус, почему он так странно раскрашен, и про его небывалую дешёвизну.
Дребезг делался всё назойливей. Краски за окном странно сгустились. Изжелта-зелёные луга резали глаз, а ели стали пугающе тёмными. И вот, когда шоссе улиткой загибалось в нескончаемом повороте, луг – что?!.. – шевельнулся и начал вздыматься, как гигантская спина! Померещилось, успокоила я себя; но смотреть на луг больше не решалась и перевела взгляд вперёд, на телеграфные столбы, на деревья. Одно дерево с раздвоенным стволом нависло над узкой дорогой. И мне показалось... нет, я увидела совершенно ясно: отстволья, как великанские руки, потянулись... и схватили автобус! Я отпрянула от окна, невольно защитилась рукой... Автобус вильнул, ветви царапнули, с каким-то хищным взвизгом, по окнам и крыше.
Вот это да, с чего у меня глюки? Что ли, с голоду? А пучеглазый дедка с репкой ни с того ни с сего обернулся и в упор глянул на нас с Татой.
Зачем он на нас посмотрел? Будто неспроста, со значением... Что это вообще за автобус? Почему у него такая чуднáя раскраска? Почему он такой дешёвый? Куда он едет? Теперь эти вопросы приобрели уже другой, зловещий оттенок.
А кто все эти люди? Дети – почему они такие остроносые? – тревожно стучались новые вопросы. И этот дедка, по-лягушачьи пучеглазый, и репки у него чудные, какие-то живые... А двое в синих комбинезонах? Как сели, так и застыли, будто, наоборот, не живые люди, а зомби. И это петляющее шоссе, по которому мы катим не знаю сколько...
Поворот делался всё круче. Водитель оборотился в профиль – и горло перехватило, я подавилась криком. Лицо водителя стало полностью волосатым, вытянулось вперёд, уши стояли торчком. Оборотень?!.. Я часто моргала, чтобы прогнать мóрок, и снова вглядывалась... Но водитель уже отвернулся. Зато повернулся наконец флажок на присоске, и я увидела, что на нём изображена безобразно оскаленная, задранная вверх морда – не то гиена, не то летучая мышь.
Я, что, сплю?..
Тут тётка, та, что из магазина, зевнула, и блеснули её длинные зубы. А особенно длинными были клыки. Такие бывают у вампиров, я это знаю из фильмов ужасов. Я закрывала и открывала глаза, надеясь проснуться. Но автобус отчётливо дребезжал, подскакивал на ухабах, и пружина втыкалась в спину совершенно наяву и никак не во сне. И ответ предстал передо мной со страшной, неприкрытой ясностью.
Мы не просто далеко заехали. Мы переехали ГРАНИЦУ! И очутились в жутких потусторонних местах! Проскочили через дырку в пространстве, в такие места всегда попадают через дырки в пространстве... По параллельному миру катится автобус-убийца. Его водитель – не человек, пассажиры – не люди. Все они – оборотни, вампиры, зомби. Они охотятся за жертвами. Эти жертвы – мы!
Почему они на нас не нападают? Чего ждут? Захода солнца, наверное... Я оцепенела на сидении, как в параличе. Чем сильней деревенели руки и ноги, тем ярче мелькали перед глазами картинки, одна другой страшнее. Небо темнеет; автобус замедляет ход. Длиннозубая поворачивает голову, на мертвенно-белом лице горят нечеловеческие красные глаза. Вместо остроносых детей за спинки сидений держатся когтистыми конечностями два дракончика. Мы с Татой бросаемся к двери, отчаянно пытаемся её открыть... А за нашей спиной поднимается с водительского сиденья гигантский волк-оборотень. Изношенная дверца наполовину поддаётся, мы выскальзываем в узкий промежуток и бежим. А за нами следом выпрыгивает из автобуса пучеглазый дедка – и превращается в огромную лягушку. Мы спотыкаемся и падаем, поднимаемся и снова несёмся, задыхаясь, к сумеречному лесу. Но зомби в синих комбинезонах мигом нас настигают. И дедка-лягушка квакает, квакает торжествующе и оглушительно...
Автобус заворачивал и заворачивал. И всё в одну сторону, точно ехал по заколдованному кругу. Пассажиры сидели неподвижно, их спины мерно покачивались, но я знала – они злорадно посмеиваются и втихомолку потирают руки, что мы угодили в ловушку и никуда от них не денемся... Далеко ли до заката? Увижу ли я солнце ещё хоть раз в жизни?
Словно в ответ на эти мысли, полоса леса внезапно кончилась, и солнце ударило в глаза. Оно висело совсем низко над полем, недавно скошенным. За полем виднелись дачные заборы. Направо ответвлялось другое шоссе. Что-то во всём этом было знакомое... Миг – и я поняла, что мы сейчас проедем... наш перекрёсток! Автобус подъезжал к нему с обратной от Татаринова стороны.
Тата тоже узнала перекрёсток. И мы с ней в один голос истошно закричали:
– Остановите, пожалуйста, у развилки!
Автобус стал притормаживать, мы поспешили к двери. Я шла опустив голову, чтоб не видеть бессильной ярости на лицах дедки-лягушки и тётки-вампирши, чтоб не встретиться взглядом с водителем, не успевшим до конца превратиться в волка... Дверца-гармошка открылась. Её фальшивый скрип показался мне райской музыкой. Каким-то чудом автобус съехал с заколдованного круга! Наверно, угодил нечаянно в другую дырку в пространстве...
Мы с Татой соскочили на обочину. Почти на то самое место, откуда уехали днём. Не веря своему счастью, я глотнула родного воздуха... Да, а сколько времени?! Бегом! Мама, наверное, сходит с ума от беспокойства! Ведь прошло... сколько прошло часов, я и думать боялась.
На террасе батареей выстроились пакеты с вещами и продуктами. Я метнулась вверх по лестнице. Комнаты прибраны, занавески задёрнуты. Мамы – ни слуху ни духу. Я – снова вниз, в свою комнату. Но и там было пусто. Я-то втайне, не признаваясь себе, надеялась, что мама обнаружила моё отсутствие не так давно и ещё не успела запаниковать. Теперь надежда улетучилась. А чего было ждать? Конечно, она отправилась в милицию! Я переоделась, чтоб умилостивить её хоть своим аккуратным видом, только расчёску нигде не могла отыскать, и волосы остались спутанными, как после сна. Села на свою кровать и мучительно соображала, что я ей скажу и что скажет мне она. Так глубоко задумалась, что не слышала, как кто-то вошёл в дом, и подняла голову, лишь когда скрипнула моя дверь.
На пороге стояла мама. В руках у неё был ключ от машины.
– Проснулась? – сказала мама самым обыкновенным голосом. – А я как раз закончила собираться. Едем!
...Я ехала мимо дачных заборов, мимо поля, с которого тракторы-тарахтелки вывезли всё сено; ехала домой, потому что сегодня – последний день лета, двадцать девятое августа, и после-послезавтра – в школу. Вот и наш перекрёсток. Вперёд – Москва, налево – Татариново, направо... Теперь я знала, чтó. Жуткие места, населённые шевелящимися лугами, хищными деревьями и всякой нечистью. Параллельный мир, по которому я столько проколесила. Хорошо, мама ничего не знает. И наивно думает, что я спала.
А может, она права?..
Что, если не было дедки-лягушки, тётки-вампирши, водителя-оборотня? Ни Старикова, ни кукурузной базы нет и никогда не было на свете? И всё, что произошло, мне просто приснилось?..