– Пахлава, пахлава! Медовая пахлава!
– Кто желает красиво и оригинально сфотографироваться?
– Восточные сладости!
– Пиво! Пиво! Холодное пиво!
– Господа отдыхающие! Вас приглашает кафе-бар «Мечта».
Эксклюзивное обслуживание, романтическая обстановка! Приходите
и ваши мечты сбудутся!
– Пр-рогулки на яхте – все для вас!
– Рыба, креветки, креветки, рыба.
– С обезьянкой! С обезьянкой! Оригинальное фото!
Кучи голых тел, яркие пятна купальников. Разносчики – туда-сюда, спотыкаясь о ноги отдыхающих, перекрикивая друг друга, «Парео» вьются по ветру, скрывают целлюлит.
Из баров музыка со всех сторон, визжат дети, шумит море. Хотя моря почти и не слышно. Жаль. Единственный приятный звук.
Местечко у нас небольшое. Пока пройдешь пляж туда – обратно – хоть здоровайся со всеми. Кричат, жуют, переговариваются, хохочут, морщатся от навязчивых продавцов. Все равно покупают пирожки, тортики, ну и, пиво, конечно. Морщатся, а жуют, слушают, слышат. Потом привыкают.
А что? Для наших они за сезон сливаются в одно пятно – с голыми руками–ногами да яркими тряпочками где-то посередине. Сначала руки–ноги белые, потом красные, потом у кого как: желтые, коричневые, бронзовые или еще краснее. Дозрели, значит. Живые, ходячие, жующие, танцующие, ночью-целующиеся (и не только), кошельки. Мечты сбыли? Деньги порастрясли? Спасибо, можно уезжать. Копить деньги и мечты до следующего раза. Добро пожаловать!
А я и не жалуюсь. Уедут – и наступит мокрая, серая с промозглыми ветрами зима. И ты в маленьком городишке – как на ладони, под лупой. Скука. Чем заняться? Ждать лета, сезона-кормильца.
Мне еще год в школе, а потом обязательно уеду. Иллюзия курортной жизни – вечный праздник, сказка: звезды ночью, закаты в море, рассветы за горами, красивые щедрые люди.
Вот Элька, например, как и все из класса, мечтает, что найдет на пляже Его. И увезет Он ее в свои волшебные дали. А я знаю – уеду сама.
«Оригинально!» – всегда с недоумением и с жалостью отзывается на это Эля, с характерным «Х» вместо «Г». Хотя мы относимся к Украине, все считают себя русскими. И говорят, и ругаются по-русски. И зазывают опять же. Только это «Ге» выдает – южные люди. А я специально стараюсь говорить правильно – ни как все. «Ге» у меня нормальное, и интонации остались не южные.
Учителя ставят в пример за правильную речь, заставляют всякие концерты вести, выступать, значит. Я это не люблю, отказываюсь. А все ко мне уже привыкли. Не смеются, не травят. Мне можно «орихинальничать» – мы пришлые. Не совсем, конечно. Отец – местный, дед отсюда. А мама – нет. Ее «принц» увез к морю. И вот я, дитя курортного романа, продаю пирожки с капустой.
Приехала как-то мама во всесоюзный молодежный лагерь и не смогла устоять против местного красавца. Он и сейчас ничего. Сюда мы приехали недавно, лет пять назад. Родители работают в санатории. Им еще повезло, что в круглогодичном.
Летом сдают наш приличный домик, а сами живут в сарайках, как и все. А я в «скворечнике» под крышей.
Да, забыла совсем. Я дитя не простого романа, а разбившего две семьи. У меня брат со стороны папы и сестра по маме. Брат уже живет отдельно. Квартиру сдает, а сам – на заработки в Киев, там и женился. Летом своих на месяц пришлет и сам заглянет. Сестре совсем повезло. Ее отец в России, у себя, прописал. Вот она и учится там. Отношения у всех на удивление хорошие. И родня со всех сторон нас тоже не забывает. Хотя здесь можно вспомнить местный фольклор: «Если хочешь соседу подлянку сделать – пожелай, чтоб к нему на всё лето родственники приехали».
– Восточные сладости! Пахлава! Пахлава! Медовая пахлава!
– Девушка, это вас так зовут? – шутники заигрывают с Аней.
Мы с ней не общаемся. Так, кивнем. Голос у нее звонкий, сама ходит в суперкороткой юбке – из-под фартука не видно. Разносит всякие сладости. Мужики любят с ней поболтать, пошутить. Делать-то нечего на пляже. Представляю, если бы она пиво носила!
Ну и пусть. Я хожу себе спокойно. Туда-сюда. Поднос большой. За раз сорок пирогов влезает. Норма у хозяйки – три подноса в день. Но мне платят за день, а не за количество проданного. Поэтому я спокойно беру горячие пироги с капустой и иду себе. Иду, как будто все эти разномастные представители всех уголков страны и зарубежья прибыли взглянуть на меня с пирожками.
Когда я первый раз прошла так с огромным подносом. В джинсах. Тихо и спокойно в этом гомоне и вернулась назад, Эля только и сказала свое «орихинально». И покрутила у виска.
Эльке, с ее слов, повезло. Друг отца взял к себе в бар. В пик сезона у них одни чаевые чего стоят. Всегда музыка, люди денег не считают – гуляют. И особенно щедрые одинокие мужики – танцевать зовут, гулять, даже подарки дарят. А мои целомудренные родители решили, что мне еще рано там крутиться. Будут, мол, меня «домоХаться». Наивные – если захотеть, можно и с пирожками все успеть. Я не переживаю. Зато вечером свободна и днем – относительно. Ходи себе, пироги, выгуливай.
Когда идешь по берегу, если на людей не смотреть – красота. Сезон только начался, всё такое чистое, яркое! Наши, конечно, привыкли к горам, морю, цветущим олеандрам, клумбам. А я здесь всего пять лет. Может, поэтому так всё нравится.
Люди тоже, бывает, интересные попадаются. Один парень меня издалека видит и деньги готовит. Молча протянет, возьмет пирог, кивнет. Я – ему в ответ. И дальше иду. Интересно, сколько ему еще кивать? Считай, мой главный клиент пока.
Со стороны посмотреть, наверное, смешно. Ходит девчонка по жаре в черных джинсах (подарок брата – классные джинсы – легкие, удобные!), белая блузка с рукавами, фартук для проформы, молчит, товар не рекламирует. На горы смотрит, будто в первый раз. И что странно – пироги-то у меня раскупают!
Элька сначала жалела меня. «Давай, – говорит, – я с тобой похожу, покричу, если ты не хочешь». Потом увидела пустой поднос. «Они, – говорит, – думают, что немая или дурочка, вот и жалеют, покупают».
У Эли, если человек молчит, значит, с ним что-то не так. У нее самой, что в баре, что дома - децибелы зашкаливают.
Мы с ней подружились, как я только приехала. Их семья тоже здесь недавно. А пришлых тут неласково встречают. Тем более, что у Эли мама – армянка. Тоже, получается, курортный роман. Такой, что армянка за русского вышла. И мамина семья с ним знаться не желала, пока Эля – Элеонора их не покорила.
Увидели внучку и простили. И по мере прощения вся их семья перебирается в наш городок. Они сами шутят про себя: «Мы, армяне, как тараканы – один завелся, всю семью перевезет».
Ничего удивительного, что в соседнем дворе целыми днями шум. Я сначала боялась – думала, убивают друг друга. Оказалось, разговаривают, просто общаются так. Эля, как мама, яркая, но больше на папу похожа, а вот брат ее младший – вылитый мать. Шустрый, деловой, крутится, как может. То в баре помогает, то парням на скутерах или «банане», то фрукты из сада продает.
У нас летом всё население на пляже. Пока идешь, весь класс перевидаешь, учителей. И вечером удобно – куда хочешь сходить можно, на дискотеку, если ноги не отпадывают. К Эле в бар – пожалуйста, парни кататься зовут на катерах. Но мы знаем, с кем можно, а с кем лучше не связываться. Хотя они большей частью приезжими девчонками заняты.
Я для себя точно поняла. С местными связываться не буду. Это все ненадежно. Зимой они все внимательные, зовут везде. А летом – будто и не видят. У нас так многие девчонки пострадали. Они чуть что, как в бразильских сериалах, готовы за парней в лицо вцепиться. Сколько раз видела, как старшие разбирались. То между собой, а то и с приезжими.
Нет, в местных влюбляться нельзя. А с другой стороны и в приезжих тоже. У них вся любовь – на время путевки. Им надо все успеть. Кому за десять, кому за двадцать четыре дня. Я сама пока не попадалась. А вот у одной девочки классом старше целый курортный роман был. И не подумаешь на нее, отличница, всегда спокойная. Она, конечно, старше своих лет выглядит: высокая, стройная.
Так все красиво было! Парень откуда-то с севера, такой классный. Цветы ей приносил, ждал, пока бар не закроется. А Тоня, как и все девчонки в баре, устанет очень. До трёх-четырёх работаешь, или пока посетители не уйдут, а днем опять выходить. Так он ей даже ноги массажировал, чтобы отдохнула. Она Элина подружка близкая. А я никому не разболтаю. Все у них красиво было. Эля о таком еще мечтает, вся обзавидывалась. Свечи, розы, шампанское – может, кого-то этим не удивишь, но когда в первый раз…
Даже если ты местный и знаешь, что твой принц уедет. У него уже билеты в тумбочке. Все равно хочется верить. Вот Тоня и плакала потом весь ноябрь. У нее ведь парень в армии, придет скоро. Всё узнает. У нас все всё знают.
– Девушка, у вас пироги с картошкой есть?
– Нет, только с капустой.
– Ну, давайте.
– Спасибо.
Ну вот, скоро уже первый поднос закончится, а там можно к Эле в бар зайти, пообедать.
Домой не хочется. Там отдыхающие-дикари на обед придут, будут в душе плескаться, общаться их потянет. С одной стороны интересно – кто, откуда, как живут в нормальной, неюжной жизни. А с другой стороны – про себя рассказывать неохота. Мама без меня справится – если не на работе, все вызнает, расспросит, про нас расскажет.
Вот рядом с моим кивающим беленький какой-то расположился. Какой экземпляр. Ух, ты! Только приехал, а лежать уже надоело. Головой крутит, девчонок высматривает. А бывает и так – крутит, пока жена с тремя детьми не подбежали. Вроде молодой. Но какой симпатичный. Меня, наверное, не заметит. Таким только пиво с креветками подавай.
Обхожу его и – к неразговорчивому клиенту. Может, уже проголодался? Да, он, конечно, проигрывает рядом с соседом. Молча прохожу, протягиваю пирог.
«Эй! Девушка! Что там у вас?» – мы оба вздрагиваем, а белый уже вскочил и в три прыжка – к нам.
«Пироги с капустой», – спокойно отвечаю, хотя, честно говоря, дух захватывает. Сейчас повернется и уйдет.
«Вкусные?» – спрашивает. То ли разговор хочет завязать, то ли на самом деле интересуется. Мне делается неуютно. Аня бы не растерялась, и Эля бы ответила – и с юмором, и по делу. А я, как пень, стою, киваю.
«Давайте два. Столько хватит?» – у-у, какую большую денежку протягивает. Другие сначала спросят, сколько стоит, а потом уже берут. А какой у него голос. Москвич, явно. Я от всех скрываю, но спокойно не могу слушать, как московские парни говорят. У них у многих какой-то особенный тембр, уверенность – как будто поют. Я бы просто закрыла глаза, села рядом – а он бы мне все рассказывал, хоть о чем.
Пока я замешкалась со сдачей, вслушиваясь, мой кивающий повел себя как-то странно. Он остановил мою руку и впервые произнес целое предложение: «А мне дайте три». Я деньги беру, пироги заворачиваю. Тут москвич: «Наверное, очень вкусные. Тогда мне … пять». Я свою сдачу обратно беру, пироги заворачиваю. Глаза подняла – а они друг против друга с пирогами наперевес. Смешно стало – то ли аукцион, то ли дуэль? И приятно – пусть на пирогах, но я точно чувствую – из-за меня!
А на подносе всего две штуки осталось, ерунда, до обеда, думаю, докупят. Тут кивающий разошелся и схватил их. Ну, слава богу, дружба победила. Интересно, что они с таким количеством делать будут?
Москвич, вон, уже полпирога откусил и кричит вслед: «У! Вкусно! Спасибо, девушка! Еще приходите!» Надо же, даже с набитым ртом его приятно слушать. Не хотела, а оглянулась. Улыбается загорелый, машет пирогом белый. Идиллия!
Потом пошла, рассказала о «дуэли». Эля хохотала на весь бар. Пообедали. Она, бывает, кормит меня, когда хозяина нет. А уж официантки с поварами в накладе не остаются. У меня мама – повар, так у нас каких только деликатесов в кладовках и холодильниках нет. Знают, где, как и чего выгадать.
Тут же обедает певица. Специально сюда приехала на заработки. Откуда-то из-под Киева. Днем ее не узнать – мышка-мышкой: хвостик какой-то, пляжный халатик. А вечером – в длинном платье, специально делает прическу. Хотя в местных барах можно и по-простому. За это хозяин ее любит. Люди приходят и чувствуют себя в настоящем ресторане.
Но мне не нравится, как она поет. Я бы лучше спела. Правда, у меня хороший голос. Но, конечно, и папа не пустил бы – вдруг кто хлопнет по заду в разгар плясок. Да и, честно говоря, я сама бы не смогла, стесняюсь. Дело в том, что есть у меня и голос, и слух. Я чувствую все мелодии, умею подбирать, хоть нигде и не училась. Слух хороший, но скрытый. То есть все песни я пою правильно, про себя. А вслух – как придется. Поэтому всегда пою, если никто не слушает. Сначала никак понять не могла, а потом успокоилась. Оказывается, у Андрея Миронова такой слух же был! Он все правильно пел, а себя не слышал и очень стеснялся петь.
Эля мне тихонечко передает новость: певицу вчера какой-то мужик на машине увез, говорят, все цветы вместе с корзиной купил. У нас девочки ходят, продают вечерами. А сегодня она сидит, утомленная, и ест суп. Да Эле просто завидно, а певица ведь тоже не только ради денег приезжает. Ей, наверное, надоедает в маленьком городишке учительницей пения работать.
Вот она и поет над морем, под звездами, в красивом платье для красивых людей. Может, она сейчас сидит и гадает: приедет тот мужик сегодня или уже уехал домой, к семье?
Мне стало так грустно. Куда тут со своими «капустниками», как я парней окрестила. Может, права Тоня? Подумаешь – поплакать месячишко ради такой ночи! Пусть она будет, и потом сидеть, утомленной, и есть суп.
Пока в душной столовой тетя Маша, отдуваясь, укладывала новый поднос, я все мечтала, как москвич, или кто похожий, пойдет со мной вечером, как будет рассказывать что-нибудь своим волшебным, заграничным тембром. А я буду слушать и буду такая красивая. Все местные будут ахать, пусть сплетничают: «Молчунья-то дает!» А потом, может, и пореветь о чем будет…
После таких мечтаний даже страшно на пляж спускаться. Будто все произошло, а я гадаю – придет он снова или нет?
Ну вот, размечталась. Со мной всегда так – начнешь о чем-нибудь думать, долго представлять, – оно и произойдет. Только нет в этом ничего хорошего. Мечты сбываются, да совсем не так. Ну, например, когда я маленькая была, и мы жили у бабушки в Нижнем Новгороде, я по рассказам папы все мечтала море увидеть. Ну, и пожалуйста – хожу по краю синего моря с пирогами, все никак не насмотрюсь. Или, если по мелочам, увидела я кофточку в магазине, в бутике. Дорого, конечно, все потом о ней думала. И где-то через год мама мне ее покупает – «носи на здоровье», а она уже давно из моды вышла. И во всем так.
Вот и сейчас – размечталась о любви: чтоб смотрели, ходили за мной, подарки там, цветы … Пожалуйста - получай! А от кого – смешно сказать.
Как получилось. Пришла вечером пораньше, отдыхающих нет. Надо быстрей сполоснуться. Можно было, конечно, в цивильную ванну – но, когда в доме отдыхающие – неудобно. Вот и решила по-быстрому, в летнем душе. Расслабилась, напеваю громко свою любимую песенку (кого стесняться?) и чувствую – ну, смотрит кто-то. Думаю, кажется. Не поклонники же в очередь выстроились. Чувствую – все равно смотрят. Откуда – со всех сторон закрыта, наверху – бочка? И точно – сверху два черных глаза. Душ с Элиным забором граничит. Вот братец ее и развлекается – залез на сливу. Ясно, не за урожаем!
Что со мной стало. Я в полотенце кое-как завернулась, выскочила, и … Почему-то по-армянски заругалась. Что откуда взялось? Сама-то испугалась, а Эрик чуть со сливы своей чуть не рухнул. Схватился за ствол и так смотрит, ну не знаю. Будто не человек кричит, а, скажем, рапаны, которых он с маской наловил и в трусы засунул – до берега плыть удобнее, руки свободны. И вот эти рапаны из трусов ему по-армянски кричат, что-то вроде: «Ни фига себе! Что ж ты делаешь, собака! Чтоб тебя!» и так далее. Только глаза отвела от салаги любопытного. Еще хуже стало – стоит брат, (когда приехал?) и со сна смотрит так странно. Я в одном полотенце, подумаешь – смешно ему! Будто тоже услышал, как рапаны из трусов Эрика ругаются. Я – мимо него, к себе под крышу, юркнула. Не разобрала, что он там присвистнул: «Сестренка-то совсем большая!», что ли.
Так вот с этого момента Эрик в меня и влюбился.
В общем, на следующее утро, как я за пирогами пошла – он не отстает. Пыталась прогнать – идет сзади, и все. Взяла поднос – он давай из рук вырывать. Молчит, сопит. «Я, – говорит, – все равно с тобой ходить буду, помогать».
Мне куда деваться? Все ведь болтать начнут. Ну, ладно, идем. Я поднос несу, он рекламирует: «Пироги с капустой, сочные и вкусные – налетай, выбирай, попадешь прямо в рай». Глупо, если вдуматься, да ладно уж. И все в таком духе.
Первый поднос я не знала, куда деваться, а потом ничего – хорошо пошло. Он деньги собирает, сдачу отсчитывает, я заворачиваю.
Эля как нас увидела: «Орихинально!» И даже пальцем забыла покрутить. Идем дальше по пляжу. Все вздрагивают. И ведь покупают! Чтобы быстрей прошли, наверное.
Утром я своих дуэлянтов вчерашних по верху обошла, не стала шокировать. Обратно идем – опять обойти, что ли? Но Эрик не сворачивает. Да и ладно, может, нет их – обед уже. Эрик, слава богу, подустал. Кричит не так звонко и часто. «Может, пойдешь? Спасибо, помог». Насупился, молчит. Все понятно. Хотела любви бескорыстной и вечной – наслаждайся!
Ну вот, красавцы на том же месте. Так, так, новенький-то красный уже. Беречься надо! И зря времени не терял – три девчонки на ярких полотенцах рядом хохочут.
А мой кивун чуть подальше, но тоже прислушивается. Можно пройти тихонько, чтобы не заметили. Как бы не так. Эрик как закричит с новыми силами, прямо у них над головой: «Ешь пироги с капустой – будешь с попой и бюстом!» Такого я еще сегодня не слышала. Хоть провались. Видать, понравились девчонки. Те, конечно, вздрогнули – и ну хохотать. А мой старый капустник обомлел, забыл кивнуть.
Москвич вскочил, подходит, подходит. Я улыбаюсь. Что такого? Улыбка – как фартук для продавца. «Реклама – двигатель торговли», – выдает, будто сам придумал. «Где вы такого двигателя взяли?» И уже деньги протягивает: «Давайте на все». И к девушкам: «Что, девчонки? Воспользуемся советом?» Сдачу отсчитала.
А тут Эрик прорезался. Поближе к девчонкам подобрался, и – что откуда взялось? – давай нахваливать: «Ну что вы, девушки, вам наши советы ни к чему. Вы пироги просто так кушайте, – и подмигивает, – а я вас для рекламы буду водить: «Они покушали капусту, стали с попой, стали с бюстом». Девчонки уже не просто смеются, повизгивают, Эрик заливается, а москвич недоволен. Внимание с него переключилось. И, конечно, последнее слово – за ним: «Зачем, – говорит, – они тебе, парень. Ты их мне оставь. У тебя очень даже достойная реклама».
И это обо мне! Нахал. И ведь говорит так красиво, тянет гласные, тянет – заслушаешься. А я, как дурочка, улыбаюсь. Слушала, заслушалась, и смысл
потом только дошел. Эрику, смотрю, не понравилось. Тоже мне, собственник. Быстренько распрощался. Так бы и треснула подносом. Придумал тоже: «Бюст, попа!». А я, значит, ходячее подтверждение.
«Ты не злись, я только помочь хотел». А я думала, он теперь со мной говорить не будет, только сопеть да вздыхать. «Ладно, пошли, искупаемся». Норма сегодня перевыполнена. Можно подальше от отдыхающих самим расслабиться. Идем. Пока люди на этот пляжик за скалой не добрались, окунусь и в тени посижу.
Сегодня надела купальник под одежду. Быстро раздеваюсь, на Эрика не смотрю. Пусть радуется. Здорово! Вода прозрачная-прозрачная. Заходишь – бр-р – прохладно. Как хорошо, заплываешь далеко и видно все камушки.
Вот и Эрик в воду плюхнулся, под водой плывет – далеко. Догнал меня, вынырнул, все камушки пропали. Так фыркает, всю тишину испортил.
– А ты где так по-армянски научилась? От Эльки?
– Да, прямо. Вы каждый день кричите. Хочешь – не хочешь, выучишь.
– Но у тебя так чисто, совсем по-нашему.
– У меня слух хороший, – спокойно вру я.
– Спой тогда, – и круги рядом нарезает, чемпион.
– Ага, разбежался.
Буду я ему как сирена морская в воде петь. Да и на берегу не стала. Обсохли, пора. Я и так, и эдак: «Спасибо за помощь. Ты настоящий друг. Может, у тебя дела?» Только сопит в ответ. Мялся, мялся и вдруг: «Хочешь, на скутере покатаю? Сколько хочешь! Там Димка сегодня, он мне всегда разрешает».
Обещаю подумать. Честно говоря, очень хочется. Меня брат всегда катает, я и сама научилась. Но опять – перед всеми, с Эриком? И так уже обсудили, наверное.
В общем, вечером наплевала я на всех, и покаталась от души. Сначала Эрик, улыбка шире кепки, – за спиной сидел, страховал. А потом, нехотя, одну отпустил. И я от восторга всё забыла. И что на меня завидующие отдыхающие пялятся – им-то дорого слишком. И что где-то москвич с десятком девиц. И кивающий уехал. Не до них. Давишь на скорость – и брызги. Вдыхаешь – забываешь выдохнуть. Еще можно по волнам прыгать – скорость теряется, зато здорово страшно! Тихонечко скутер подвела к берегу, Эрик подбежал. Ой, не могу – ручку подает! И Димка – симпатичный, бронзовый: «Сама приходи, покатаю!» – подмигивает. Что, у меня глаза лишние или волосы, связываться с его Олеськой ?
Совсем забыла! Сегодня уезжают отдыхающие. Надо бежать прибираться, мама уже ругается, наверное. Купальник мокрый – забегу к Эле, переоденусь. Пока Эрик не увязался – быстрей к берегу. Не заметила москвича. Наткнулась на лесенках. Улыбаюсь. А что еще делать? Голая,
мокрая. В джинсах все-таки лучше – защищеннее. Хотя чего мне комплексовать? Ноги и все остальное в порядке, сам сказал, что капусты я достаточно съела.
– Добрый вечер! – и не отстает. – Здорово катаетесь. Отчаянная. Не
страшно? – и ответов не ждет.
– Извините, я спешу.
– Что, так заняты? А вечером?
Это называется, застал врасплох. Он что, меня на свидание приглашает? Какая мне разница, все равно не пойду. А он опять не ждет ответа. Вдогонку своим красивым голосом выводит: «Буду в десять ждать у этого бара!»
Хочется мне того, или нет, вечером я одеваюсь наряднее обычного. Тщательней волосы укладываю. Распустить? Собрать. Нет, распущу, пожалуй. Краситься? Конечно. Но не много. Глаза, губы. Странное чувство – похоже на … каникулы? Обманываю себя, что все равно обещала Эле помочь. Так и не так. Ладно, в одном направлении идти, а там посмотрим. Иду из-за того, что расслышала в его голосе. Неуверенность. Просьба. Надежда. Как у Эрика сегодня, когда он сопел рядом. Или я это хотела услышать? Увидим.
Прихожу пораньше и скрываюсь в баре. Наблюдательный пункт. Не так обидно, если не придет. Певица в длинном темно-зеленом платье распевается – для пустого пока зала, завлекает посетителей. Девчонки – официантки помогают поварам, готовятся к нашествию. Дядя Андрей запускает вдоль набережной первые шашлычные запахи.
Мне не виден вход, и я ловлю все звуки – кажется, услышу, когда он подойдет. Выйти или нет – еще не решила. Эля только взглянула на мой прикид – все поняла. «Надеюсь, – говорит, – не для моего братца?» И девчонки смотрят, посмеиваются. Так я и знала. Ну, Эрик! А, хотя, все равно.
Поднимаюсь по лестнице – надо же, стоит. Смотрит в другую сторону. Эля тоже вытягивает шею. Рассмотрела, кивнула одобрительно. И не говорит ничего. Что тут говорить? Свидание с отдыхающим – это не оригинально.
«Иди уже, открывай сезон», – и корчит рожицу – мол, пока эти сплетницы не выскочили. Я все не могу решиться. Он крутит головой, отворачивается от набережной и смотрит на восходящую луну.
Вид у него на самом деле не очень уверенный.
– Привет.
– Ты там была? Работаешь здесь? – вздрогнул даже.
– Да так, помогала подружке.
– Теперь свободна?
– Да, – смеюсь.
– Извини, что без цветов, – руками разводит.
Что на это ответить? «Ничего-ничего» или «А зря»? И, вообще, глупо – пришел без цветов – так молчи.
– Ну, куда пойдем? Что делать будем?
У меня спрашивает. Хм. Надо было заранее обдумать, обольститель.
– В бар? Посидим, выпьем, – и тянет меня обратно.
– Ой, нет, – пугаюсь, – только не в этот.
И подальше отхожу, еще чего не хватало.
– Понятно. Тогда – какой здесь получше?
Я думаю и называю, который Эля хвалила, закатывая глаза. Конечно, он очень дорогой.
Идти по светлой набережной не очень уютно. Москвич, правда, ведет себя спокойно. Громко не кричит, руками не машет, обниматься пока не лезет. Но на каждом шагу – знакомые. Улыбаюсь, кажется, безмятежно (долго тренировалась, должно получаться). Пока прошли мимо всех аттракционов, экстремальных качелей, вертящихся шаров с позеленевшими добровольцами внутри. Всё сверкает, все кричат, визжат, хохочут – хуже, чем днем. Кое-где из баров слышится караоке. Желающих петь пока мало, хоть этих с противными голосами не слыхать.
Болтаем ни о чем. То есть, он рассказывает – я слушаю. Иногда что-нибудь вставляю. Уже узнала, что студент, пока не работает. Понятно – папины денежки на мои пироги трясет. Под очередную студенческую байку мне становится спокойнее. А как он красиво смеется. И я не ошиблась – нет в его словах, интонациях наглости, напыщенности нет. Симпатичный – боюсь лишний раз глаза поднять. Белая рубашка (думала, на юг такие официальные и не возят), успел загореть. И двигается плавно, хищно даже. Это не с Эриком ходить.
Ну, точно, каникулы. Ходишь красивая, с красивым парнем. Ветер волосы раздувает. Жуй себе мороженое, да на луну смотри.
До того расслабилась, что не заметила, сколько уже времени в баре сидим. Это все дикий виноград над нами – шуршит, как у меня на балкончике. Есть не хотелось – мороженое, немного вина. С непривычки бокала хватило, чтобы «поплыть». В ногах тепло. Он сидел рядом, шутил, что-то рассказывал, про свои приключения у нас, про соседей по санаторию. Я смеялась, наверное, невпопад, а сама плыла в его голосе, смехе. Чувствовала, слышала, что ему приятно со мной. Музыканты играли что-то ненавязчивое. Такое подходящее. Никаких глупых слов – одна музыка. Сразу видно, что не зря бар дорогой. Здорово играют, не халтурят, как обычно.
Он пригласил меня, танцуем. Замолчали. Пусть помолчит – хоть в себя приду. Все было так необычно. Днем я в огромной кепке, ноги гудят, жарко, эти проклятые пироги для отдыхающих. А вечером нарядная, танцую, для меня играет ансамбль. Для меня – вино и красивый спутник.
Ну и хватит, наверное, на первый раз. А то так и до безумной ночи дойдет. Из бара вышли – и как кончилось волшебство.
Орет музыка – дикая, плясовая. Вся набережная заполнена. И караоке надрывается. Хорошо, что их запретили вне баров ставить. «Хочешь спеть?
Ты, наверное, хорошо поешь?» Интересно, с чего он взял? Нет, только не петь – значит, совсем опозориться.
- «Можно, почему бы нет? – слышу себя. Это вино еще бродит, в голову ударило, – Вон в том баре больше песен».
Ему все равно, а я знаю, куда иду. Есть одна песня. Я в ней уверена. Я ведь ее с детства себе напевала, можно сказать, разучивала. И не слышу себя, а знаю - ее пою правильно.
Парень у компьютера знакомый, учился у нас, улыбается. А что, местные не люди? Пою:
Кавалергарда век недолог
И потому так сладок он
Трубит труба, откинут полог…
Москвич голову склонил, смотрит, не мигая. И знакомый удивлен. Ну, пусть не современная песня, но мне очень нравится припев:
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле.
«Здорово», – выдыхает москвич. Этого слова недостаточно – я спела очень хорошо, и слова попали в точку – вроде как предупредила его. И себя.
Подвыпившая компания тянет меня за руку: «Девушка, вы так красиво поёте – помогите нам!» Конечно, отказываюсь. Откуда могу знать их песню?
Надо же, первый раз на людях спела! Всем ведь не объяснишь про Андрея Миронова и скрытый слух.
– Тебе можно запросто на сцене петь, – серьёзно хвалил москвич, – не думала?
Только об этом и думаю! Как же, подойдёт ко мне добрый дяденька– продюсер, раскроет мой талант и будет по году песни разучивать. Но приятно, пусть и преувеличил! Шумная набережная уже просто раздражает. И, хоть не в моих сегодняшних планах, мы потихоньку углубляемся в темноту.
Не знаю, что и подумать о себе. Или совсем поглупела… или начинаю влюбляться. Знаю ведь, что сейчас будет! Сначала обнимет, потом…
Кипарисовая аллея еле-еле освещена. Он внезапно останавливается, осторожно и изучающе притягивает к себе. Я готова к отпору. Встретив сопротивление, пытается-таки меня поцеловать. Мотаю головой, отдаляюсь. Мне совсем не хочется ни ругаться с ним, ни поддаваться. Вздохнул. Сопение явно обиженное. Неужели он из тех, кто «девушку кормил, тот с ней и танцевать будет?» Идем дальше, садимся на скамейку, под фонарь.
- «Первый раз в первый класс?» – обидная снисходительность в голосе. Элька бы, наверное, бросилась доказывать свою многоопытность и взрослость. Мне нечего доказывать, это правда. И терять сегодня уже нечего: очарование вечера нарушено, каникулы закончились.
– Да, представь себе. Кстати, я несовершеннолетняя, – поднимаюсь, – и мне пора домой. Сам выйдешь отсюда или помочь, вдруг заблудишься?
Что-то буркнул, разбирать не стала. Вот и все. На луну можно и с балкона посмотреть. Мечтала его голос послушать? Сбылось, и хватит.
Скорее бы сестра после сессии приехала. С ней интересно, можно все рассказать, а Эльке не буду – надоела со своим «орихинально». Всего-то год потерпеть и уеду. Будем с Настей вместе учиться и на море на настоящие каникулы ездить.
Бежит. «Стой! Подожди! Ну, извини, не рассчитал, не хотел тебя обидеть, правда»,– в глаза заглядывает. «Я думал, ты – как все, а ты… В общем, забудем. Даю честное слово, приставать не буду. О’кей?»
И я, конечно, таю. Таю до того, что опять заслушиваюсь и веду его в обход набережной (хватит мне очевидцев) на тот самый пляжик за скалой.
Здесь тихо. Видны только огни и слегка доносятся разномастные отрывки звуков. Море все заглушает. Волны почти добегают до лежаков, которые кто-то успел привалить камнями до первого шторма. Меня тянет лечь и посмотреть на звезды. Мы так иногда с девчонками делаем, когда есть время.
Даже москвич замолкает и сам, первый, растягивается на лежаке; руки под голову, просит: «Спой ту песню». В темноте, под звездами, почти одной, мне петь даже привычнее, чем при всех:
Напрасно светские забавы
Постичь пытаетесь, смеясь,
Не отыскать надежной славы,
Покуда кровь не пролилась
И сколь ни сладок миг подлунный,
Лежит тревога на челе.
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле.
Может, я напутала слова, не знаю.
Спела, он молчит. Надеюсь, не заснул. Ложусь на лежак подальше от него. Надо же, такой шумный, крикливый, энергичный днем, а сейчас – мне даже уютно с ним.
В каждом человеке своя тишина. Гораздо понятнее внешней какофонии, которую он пытается выдавить из себя. Мне с его тишиной уютно, ему – с моей.
Внезапно он перемахнул через разделяющие нас лежаки. Отдохнул, значит, сил накопил. Я опять не успеваю сообразить – он уже рядом. Не дает мне приподняться. Ох, бедный мой папа, как он расстроится!
Если бы поцеловал прямо в губы, я успела бы решительно что-нибудь сделать. Но он тыкается мне в волосы, где-то в районе затылка. То ли нюхает, то ли… Да, мелкими поцелуями продвигается, продвигается… Вот тебе и «честное слово» – врун. Все-таки сажусь, несгибаемая, как прямой угол.
«Дикарка, – он даже хихикает красиво, – дикая аборигенка».
Так – так, это даже мне знакомо: дыхание неровное, пульс учащенный. Также внезапно он останавливается, смотрит в лицо. Я даже пугаюсь.
– Что там? – какой-то дурацкий вопрос.
– Ты совсем другая.
Вот удивил. «Орихинальная» еще бы сказал.
– Да? – поддерживаю беседу, – пока говорит, не целуется.
– Ты извини, но все местные, знаешь, у них, как у дядюшки Скруджа – одни доллары в глазах. Смеюсь, даже не пытаюсь обидеться. Слишком это похоже на правду.
- А у меня? – нарываюсь на комплимент.
– А у тебя… дай-ка посмотреть… – внимательно, будто изучая, вглядывается, – звезды, луна, море…
В общем, стандартный набор у меня там, оказывается.
Уже не слышу продолжения, потому что он все-таки целует меня в губы. Всё как положено. Я сама не против, даже совсем не против, и с каждым разом все меньше и меньше против. И угол между мной и лежаком все острее и острее. Опасная острота.
Я вскакиваю, почему-то тяжело дыша, отступаю к морю. Его белая – белая рубашка надвигается прямо на меня. И мы почти вступаем в лунную дорожку. Волны бьются в унисон с дрожью его сердца. (Боже, и где это я такое вычитала? Но все именно так!) Как, оказывается, это красиво. Как сладко и как неоригинально, банально и попросту избито.
Он первый отпускает руки, и я слышу: «Извини». Наверное, у меня очень смущенный вид. Конечно, как я забыла – первоклассница, капустная принцесса.
Отхожу, почему-то одергиваюсь, отряхиваюсь. Он снова притягивает к себе, просто держит. Можно так стоять и слушать стук его сердца, волны. Но он начинает говорить:
– Ты же понимаешь, я не могу тебе ничего обещать…
Зачем объяснять, зачем обещать? Я вообще против слов. Это также как с цветами: не принес – молчи. Не можешь обещать - и не надо.
Над скалой, сверху, из-за кустов – шорох. А мы в самом фокусе. Надо же так расслабиться! Эти дурацкие объяснения, теперь засек кто-то. Хотя я знаю, кто – маленький ревнивец выследил. Там тропинка прямо от нашего дома. Мы с Настей часто за братцем подглядывали и в самый неподходящий момент шумели, мяукали – смешно было. Вот и сама попалась.
Ладно, все к лучшему. Завтра Эрик не подойдет – гордый. И мне спокойней пирожки носить.
– Ты завтра придешь?
– У меня работа.
– А если я все твои драгоценные пирожки куплю – побудешь со мной весь день?
Захотел из капустного рабства выкупить.
- Спасибо, не надо.
Из одного рабства в другое. Зря это я затеяла, зря. Тоже, мне, придумала – открытие сезона! А он тут еще неделю, как минимум, будет. Неделю с ним видеться на пляже, здороваться, улыбаться. И к чему все эти поцелуи и разговоры были? Намечтала, как всегда, сама не рада.
Утром еле встала. Та же свежесть. Воздух – наш, особый, крымский. Море очистилось за ночь, отстоялось. Солнце с утра так бодро светит, пока приятно, не жарко. Те же тела на пляже. Сначала – редкие любители утреннего купания, к обеду – все больше, потом – опять отхлынули.
Интересно, есть у меня какая-нибудь утомленность от переживаний?
Надо к Эле зайти, эта сразу все заметит. Почему-то ее нет в баре – выходной, что ли, взяла? Даже Эрик не увязался – так ему и надо. А я шорты надела. Сама не заметила как. Да и ладно – жарко сегодня.
Несу поднос, молчу. Покупают. Беру деньги, заворачиваю. Не берут – дальше иду. В тени посидела с подносом. Раскупят, за следующим пойду. Нет – и не надо. Тетя Маша разогреет, как новенькие будут.
Москвича зря боялась – нет его на пляже, как и не бывало. Как там говорится: «А был ли мальчик?»
В столовой душно хоть и окна – настежь. Тетя Маша отдувается, вытаскивает горячие пироги и смотрит как-то пристально.
– Устала? – в ее голосе нет ворчания на молодежь, мотающуюся до утра черт-и-с кем – только сочувствие.
Я встрепенулась: «А что?» – Может, у меня что-то есть новое в лице? Может, круги под глазами, как у Суламифи после ночей любви?
– Отдохнуть тебе надо. Возьми выходной, покупайся, позагорай. Дело молодое. Успеешь еще наломаться.
Люблю голоса, в которых слышится только то, что говорится.
Иду, смотрю на море, на горы, на цветущие олеандры. Все как прежде. Неужели всегда так: что-нибудь случиться новое, прекрасное в жизни… ну не прекрасное, а необычное, и всё остальное таким блеклым кажется, приевшимся, как пироги с капустой.
Ну что ж, как всегда. Когда человеку нужна помощь и поддержка – никого нет рядом. Родители все в работе. С ними давно не делюсь ничем. Настя – далеко, сессию сдает. Приедет – и ей не до меня будет. Свои проблемы, свои мечты. Эля и та делась куда-то. Даже Эрик прячется, маленькая гордая птичка.
Пироги сегодня еле-еле распродала. Норму не выполнила. Бреду домой, неохота домой. Что-то дернуло меня – свернула с дороги и к тому месту, над скалой, над пляжиком. И не хотела, а, как это сказать, – восхитилась: вид отсюда просто волшебный, и людей не видно. Одно только море и скалы, горы, корабли, яхты. Все синее-синее, огромное пространство, а паруса – маленькие. Ярко – смотреть невозможно, а моргать боюсь – вдруг пропадет?
Хоть и решила больше не мечтать, а посмотришь на такое, и чего-то хочется, тоже волшебного. Достала из сумочки зеркало, смотрюсь. Нет
ничего. Простая девчонка. Карие глаза, ни большие, ни маленькие, что там в них отражалось? Море, звезды и луна? – Смешно. Овальное лицо. Нос так себе: не страшный и спасибо. Вздохнула, убрала.
Внешность – средняя, талантов – никаких. Слух – и тот скрытый. Нет, не вписываюсь я в эту красоту. Зачем я сюда пришла? Что хотела найти? Труп бездыханного влюбленного?
Вздыхаю, вздыхаю, оперлась на руку – и что-то холодное попалось. Не хватало еще порезаться! Что это? Ну, конечно, брелок Эрика. Что и требовалось доказать. Это у него такой. Ходил, хвастался. Кто-то из многочисленных дядек привез из-за границы. Кожаный, на коже под стеклом – металлическая машина, красивая, «Форд» написано.
Почему-то совсем грустно стало, даже не хочется в чувствах копаться. Отчего, да почему. Добрела до дома кое-как. Никого и видеть не хочется. У соседей тихо – уже хорошо. У нас гам, звон посуды – отдыхающие. Как бы понезаметнее юркнуть?
И вдруг… Да, вдруг. После такого паршивого дня ведь может такое произойти?
Я его в одежде и не узнала. Боже мой! Белые штаны, голубая рубашка, запах дорогой до меня доносится. А в руках – розы! Да не наша мелкотня огородная. Большие, гордые, завернутые не в целлофан, а – темно-зеленое, ткань. Ничего себе! Как красиво! Где он их взял? Только в Ялте, наверное.
– Здравствуйте, Вы извините, что без предупреждения. Я Вас еле нашел. Мы, оказывается, соседями были. Я вон в том доме комнату снимал. Вот, держите, – и розы – мне. Мне! Вот он какой, не только кивать умеет. Да, жаль, что Эли нет дома, и Эрика. И вообще – пусть вся улица видит. И невпопад, вместо «Спасибо» у меня вырвалось:
– Я думала, Вы уже уехали.
– Да нет, – смешно так улыбается, робко, – я только под конец узнал, у вас классные пешеходные маршруты есть. В поход ходил.
Замолчал. Я спохватываюсь:
– Извините, не могу Вас домой пригласить.
– А может, вечером встретимся? – неуверенно выдает.
Он еще спрашивает! Конечно, встретимся. Я обнимаю цветы, как хорошо придумано – завернуть их в мягкую, уютную ткань! И гордо, специально в обход, направляюсь в свою светлицу.
Отдыхающие приветствуют, присвистывают: «Ого–го!», всякие улыбочки. Папа от неожиданности молчит, не кричит: «В совхоз сошлю на все лето, помидоры собирать!» Мама только ахает: «Какая красота!»
Беру самую красивую вазу. Поднимаюсь «скрип – скрип» – вверх. Мой закуток преображается. Это уже не унылое жилище изгнанницы. Это – тайное убежище. И мне легко скрывать свою тайну. Легко смотреть на себя в зеркало и открывать что-то особенное в себе. Да! Необыкновенное.
Оденусь, как вчера. Почему бы и нет? Мне идет. Волосы собрать? Распустить? Распущу, пожалуй. Каникулы – так каникулы!
Встреча – подальше от дома. Но и не на набережной. Хватит местных сплетников радовать. Куда? – что за вопрос? – Хоть куда. Весь берег наш. Только не в бар. По тем же причинам. Берег-то весь. А фантазии – никакой. Тянет на ту же скамейку под фонарь. Не будет же он сразу обниматься? Мне с ним гораздо легче, чем с москвичом. Я даже шучу, сама рассказываю. Себя не узнаю. То ли из-за роз, то ли… Из-за его голоса, конечно.
Откуда он? Екатеринбург, скорее Урал, чем Сибирь, (прости, географичка) – не помню. Где-то далеко. И акцент такой смешной. Не окает, конечно, но интонации непривычные, и звуки гласные сокращает. В таком голосе не поплаваешь. Гипноз не действует – и слава Богу!
Даже не буду вслушиваться в интонации, что говорит и к чему ведет. И так все понятно. Сказал же – завтра уезжает.
Хватит здесь сидеть. Пойдем в следующий пункт – к морю. Лежаки еще на костры не извели. Меня опять будто что толкает – не знаю, как объяснить, но сажусь на лежак, смотрю на звезды. Обхватываю колени, чтобы угол между мной и лежаком остался тупым, так и быть.
Может, вчера был черновик? А сегодня – то, что нужно? Этот молчит, надеюсь, ни про звезды, ни про море в глазах я не услышу. А то придется еще чистовик переписывать.
Берет руку – конечно, руку! Мне приятно, что он такой предсказуемый, даже… знакомый. А руки шершавые, мужские. Спросить, кем работает? Разве принцы работают? Не буду, пожалуй.
Всю ладонь, каждый палец в отдельности, вместе… как это называется – по периметру, наискосок – целует. Будто впечатывает себя в мои линии. Я думала, моя тишина была вчера. А она – вот? Сегодня?
Ну что за программа у меня такая – сдуру предлагаю спеть. Не скажет же он: «Спасибо, не надо». Слушает. Репертуар тот же: «Не обещайте деве юной…»
Песня заканчивается, и он собирается терзать вторую руку. Мне так мучительно хорошо, что я сама придвигаюсь и подставляюсь. Так это называется? Подставляю губы. Пусть думает, что хочет. Поцелует – куда он денется.
А я вспоминаю невпопад свою сказку – придумала, когда была маленькая. Что города, как люди. Им ужасно надоедает стоять на одном и том же месте. Какая скука – вокруг, всегда одно и то же. Те же люди, дома, деревья. И вот они решили ездить друг к другу в гости. Маленькие – целиком, а большие – по частям, чтобы не толпиться. Москва большая – по районам пусть делится. Приедет в другой город, а его часть тоже путешествует – вот и разместятся, погостят – обратно. И людям удобно – не все ведь могут позволить себе уехать. А тут – столько нового узнаешь.
Вчера я попробовала на вкус Москву. Сегодня – Урал. «Все флаги в гости к нам!» – ну вот, опять. Сама не знаю, откуда у меня такие дурацкие мысли в самые неподходящие моменты всплывают. Наверное, от того, что я слишком скромная, молчунья. Мне надо сначала продумать ситуацию, повернуть ее так и сяк. Что как скажу, где сяду, как уйду. Это как с песнями. Год поразучиваю – спою хорошо. Только жизнь – не песня, пусть не врут. Заранее все не отрепетируешь.
Ну, поцелуюсь я с Уралом, и что – завтра другой город искать? Если додумать до конца – ничего хорошего. И зачем? Лучше сама уеду и все увижу сама.
Города – как люди. И люди, как их города. Лучше не придумывать, додумывать по интонациям, отрывкам рассказов. Лучше не отправлять себя к ним по кусочкам, а сразу – целиком. Туда, куда надо.
Конечно, как всегда, я все придумала. Ничего, ничегошеньки не было.
Хотя – стою накрашенная. На столе – розы, хоть розы были. А москвич? – самой не верится. Но москвич-то был вчера, только ничего после себя не оставил.
Совсем крыша поехала. Опять будет Эля у виска крутить. Был москвич и сплыл – не жалко, хоть и красивый. И Женя с Урала – хороший парень. Но я ведь не нанималась всем красивым и хорошим песни петь? У меня весь сезон впереди.
Но розы… Так и быть, я должна это сделать. Подрываюсь – и бегу. Как есть – недокрашенная, лохматая. Внезапным порывам тоже надо когда-то учиться! Бегу к развилке. Стоит, такой же нарядный. Он поймет, должен понять, если я правильно услышала в его голосе.
– Извини. Сегодня никак не получается.
Я обещала прийти? – вот она я. А больше я ничего не обещала. (Обидно, но он, кажется, даже не расстроен.)
– Хорошо, спасибо тебе, – улыбается, – спасибо за всё.
И руку все-таки целует. Говорила же – как намечтаю, так и бывает. Я смеюсь. Он улыбается.
– Хочешь, завтра на дорогу пирогов принесу?
Женя запрокидывает голову и давится от смеха. Все-таки он неплохой и даже замечательный. И голос у него приятный, и смех. Давится, а я уже знаю, что скажет:
– Знаешь, а я ведь пироги капустные терпеть не могу! Ну почему ты хотя бы с картошкой не носила?
И всё! Всё понятно, легко и смешно. Никаких тебе «Не могу обещать», «Запомню навеки». Уходит вниз, к морю. Оглядывается, машет. И я машу
рукой. Кричит: «Я твой адрес записал! И фамилию спросил!» Тоже мне, испугал.
– Приезжай еще за пирогами! – не могу удержаться и тоже кричу.
Кто и когда слышал, как я кричу на всю улицу?
Ах, да, вспомнила, кто. Вот к нему у меня есть дельце. Слышу, приехали соседи. Как я могла забыть. Они же за черешней ездили! Им родственники кусок бывшего колхозного сада выделили. По нашим меркам – почти Клондайк. Только и времени много требует. Эля жуть как не довольна сельхоз. работами. Пойду, утешу. Пока разгружаются, надо докраситься. Выведу Эрика на чистую воду в парадном виде.
Конечно, привычка сильнее меня – все продумала: как позову, помашу брелком, посмотрю на его реакцию. Как-нибудь себя выдаст – ведь не могла я тот вечер с москвичом тоже просто придумать. И поцелуи были. И руки дрожали в такт волнам. Хорошо, реветь не пришлось, как Тоне.
Пора. Отдыхающие схлынули на вечерний променад. Дома тихо. У соседей тоже, устали. Эрик никуда не убежал. Подхожу к забору. Свищу. Идет, идет. Не сердитый. Вроде серьезный, а глаза так и шарят по мне. Круглые почти, черные, в длинных-длинных ресницах. Молча, медленно достаю брелок. Удивляется, так. Растерян? Или злится?
– Откуда? – просто растерян.
– А ты не знаешь? – подталкиваю к теме.
Он роется в карманах, в одном, в другом. Ага, нет! Ого, достает. Точно такой же. Немая сцена.
Мне становится и стыдно, и жутковато. Будто проснулась лет через сто и кто я – не помню. Он не понимает моей реакции и торопливо объясняет: «Круто! Это же дядькин. Он весной потерял. Я ему загоню в обмен на что-нибудь. Ему ведь их прямо на заводе подарили, дорогие!»
Я протягиваю брелок, он тянется через заборчик. «Их руки встретились». Странно, но краснеет не он, а я. И бухаю, как всегда в последнее время невпопад:
– Эрнест! Хочешь я тебе спою!
Интересно, это опять программа или внезапный порыв? Эрнест! У него глаза еще круглее. Так его только директор школы называет. Он даже пугается:
– Не надо. Я уже слышал.
Хоть один сказал: «Не надо». Ах, слышал! Я напрягаюсь:
– Где?
Теперь краснеет он. И невольно бросает взгляд на душ. И хитро так добавляет:
– Лучше по-армянски скажи чего-нибудь.
Мы смеемся. У него, когда не сопит, а по-человечески разговаривает, голос тоже ничего. Подумаешь, «ге!»
– На, оставь себе, – он сует мне брелок обратно в руку.
Почему я подумала, что это он шуршал в кустах? Это могли быть птицы, кошки, да хоть кто, теперь уже все равно.
Кладу блестящую машинку рядом с розами. Мои трофеи из первого класса. Еще год поучиться – и уеду. Может, в следующий класс переведут.
К чему торопиться? Сезон только начинается. И с пирогами, и с поклонниками, кто знает.
Ввалилась Эля, измученная непосильным трудом. И сбила мне весь настрой своим «Вау!» – это про розы. И на кровать с порога – бух, «Вау» – будто не с дерева слезла, а из турне по Европе прибыла.
– Это тот, в белой рубашке? – глаза закрывает и рукой в воздухе водит. Мол, весь такой-такой.
– Нет, – говорю, – другой.
Даже села, смотрит на розы: «Хениально!»
Мы так хохотали. Я – от ее нового словечка. Она – глядя на меня.
Мама даже звать не стала закручивать очередные баллоны, накупила, видать, черешни у соседей.
Я вытащила розы на террасу. В комнате им тесно. Пусть подышат, посидят со мной. Балкончик затянут веревками, по ним до крыши дополз виноград. И ветер дергает их, как струны. Ветер–неумеха пытается сыграть на многострунном балконе мой любимый проигрыш: «Пара-па-пам-пам, пара-па-пам-пам..» Иногда получается.
Сквозь шуршание, сквозь стук сухих листьев прорывается музыка моря, отголоски людной набережной, тугие струи свежести с гор. Я все слышу. Мне то грустно, то сладко-сладко. И листья винограда хлопают на ветру. Как флаги всех городов и стран.
Надо выучить новую песню. И не петь ее всем подряд. Уеду – не уеду, посмотрим. Зачем придумывать? Жизнь пусть будет, как жизнь. И праздник, как праздник, а не пирожки с капустой.
И я – как я. 365 дней в году. «Гениально!» – это я хвалю себя вслух. За открытие. С правильным таким «ге».
И листья винограда хлопают мне. Аплодируют.