Рассказ
Человек, помни, что ты
прах и в прах возвратишься.
Библия, кн. Бытия. III, 19.
* * *
Он очнулся от боли, расположившейся в его теле для ослабления, а может, и гибели. Разрушительная сила бросила его на шероховато-льдистый снег, оглушив и искалечив. Сколько времени он лежал без осознания действительности, сказать было трудно: бой начался в полночь, а вокруг выяснялось что-то похожее на рассвет. Он попытался вытащить из-под себя затекшую правую руку, но черная боль вновь выключила его сознание. Спустя время, с трудом открыв залипшие от крови веки, он ничего, кроме грязного вспаханного снега, не увидел. В ушах стоял тяжелый гул, усилившийся, когда удалось перевернуться на спину. Ни каски, ни автомата рядом не было.
Утреннее сиреневое небо смотрело на солдата с безмолвным сочувствием. Шлейфы неизвестного дыма поднимались высоко к растворившимся звездам, но развеивались дальними ветрами и не причиняли вреда.
Привыкнув к изнурительной боли, он, насколько хватило сил и возможностей, ощупал себя, выявив некоторые увечья и ранения. Ноги были невредимы, голова, кажется, тоже, лишь из раны выше лба, схваченной сукровицей, все еще текла слабая кровь, осложняющая правильность зрения. Левая же половина тела пострадала основательно: рука бездействовала, что-то жгло плечо и бок. Вспоротая разорванным железом шинель задубела от беззащитной крови.
Он приподнялся на локте: склон холма был покрыт большими и малыми глазницами воронок – слепыми отпечатками человеческой ненависти и жестокости. Кое-где лежали забытые люди, убитые пулями и осколками. Бой ушел дальше.
Место, где он оставался в опасном бессилии, уже было чужим, хотя и недолго. Мороз крепко жалил его покидаемое тело, отнимая мертвеющие пальцы. Спасаясь от близкой гибели, он пополз на звук далекого боя: солдат всегда должен быть на войне, а не рядом с ней. Уходящая кровь метила закопченный снег, смешиваясь с кровью других людей – живых или мертвых.
Преодолев метров пятьдесят, он тяжко сполз в глубокую яму. Павший снаряд разметал вокруг мерзлую землю, обеспечив раненому некоторую защиту от ошалелой смерти.
Закоченелыми пальцами он расстегнул ремень, вынул из продолговатого чехла для противогаза бинт и пластырь. Откромсав штык-ножом от нательной рубашки кусок, он запихнул его в горячую рваную рану в боку и залепил сверху пластырем. Ранение в плечо оказалось сквозным и чуть медленнее сокращало его способность жить. Перебитую руку он вообще трогать поостерегся. Она осталась покоиться в рукаве шинели, надолго потеряв всякую силу. Двигательные сухожилия были распороты острым металлом так же легко, как и шинельное сукно. Главная солдатская прочность истратилась без следа. Утомляющая слабость лишала его бережливости жизни.
Из-за крон растревоженных деревьев удивленно выглянуло бледное зимнее солнце, осторожно касаясь холодными лучами калеченой земли с неподвижными солдатами на ней. Точно такое солнце светило ради них двоих – ему и Дороте – в Эцтальских Альпах, когда они отдыхали временем свадебного путешествия по Австрии. Это были самые счастливые и полные дни в его жизни – они начинались и заканчивались Дорой. Все остальное казалось ему незначительным. Дора откидывалась в шезлонге и заразительно смеялась, глядя на его, Герхарда фон Лакманна, поглупевшую физиономию. Он не мог оторвать взгляда от своей молодой жены и осторожно улыбался, боясь, что и Дора, и этот уютный коттедж, и гордые Альпийские горы вдруг исчезнут и оставят его в бессмысленном одиночестве без тепла и дыхания. Но Дора смеялась навстречу его беззвучной улыбке, не заметив пропущенную им слезу, родившуюся то ли от яркости солнца, то ли от ослепительности счастья. Ощущение близкой ему жизни вызывало в нем не появлявшееся ранее чувство заботы для сохранности другого человека.
...Он отчетливо помнил ее смех и услышал его даже здесь, в этой пропахшей порохом черной яме. Сбросив матерчатые наушники, он напряженно вслушивался в мирные звуки прожитых дней, но гул в ушах и далекая канонада мешали ему стать хотя бы ненадолго прежним.
Холода в воздухе становилось все меньше, но тепла жизненных сил тела не осталось совсем. Подошло время умирать. Он приложил к потрескавшимся губам горсть снега и приготовился представить всю свою жизнь в быстром движении – такое должно было произойти, если верить некоторым книгам. Но ничего не вспоминалось: видимо, смерть находилась сейчас рядом с кем-то другим. В его сердце собиралась безмерная тоска по будущим непрожитым дням.
Он лежал, мысленно молясь и прощаясь, безразлично провожая взглядом далекие самолеты, тяжело летевшие убивать других. Молитва дала в его тело странную легкость, боль исчезла вместе с тоской. Очень хотелось уснуть: наверное, Господь простил его и терпеливо ждал.
Солнце стояло уже в зените. Где-то рядом началась отчаянная автоматная пальба, которая так же неожиданно и прекратилась. Умереть никак не удавалось, хотя крови организма осталось совсем недостаточно. Он удивленно слушал биение своего сердца, ожидая его скорой остановки.
Открыв усталые глаза, раненый увидел на противоположном краю его воронки вооруженного человека. Не было сомнений, что это враг. Русский солдат приспустился на одно колено и прицелил свой автомат с твердой решимостью. Перед тем как убить, он, по-видимому, хотел сообщить неприятелю, почему так к нему жесток и откуда у него взялось столько злости и ненависти.
– Ну что, скотина фашистская? Пришел и тебе конец. Думал, спрятался здесь в землю и никто тебя не найдет? Как же. Все ваше племя изничтожим. Можешь не беспокоиться. Хотели Россию пожечь? И что? Теперь мы на вашей поганой земле вас же и давим, как клопов, и жилье ваше рушим, – зло и страшно говорил боец. Автомат в его руках держался непрочно, лишь палец на спусковом крючке лежал крепко, как влитой, побелев от напряжения.
Не надо было знать языка, чтобы понять: во всех бедах этого человека и всего его народа виноват он, Герхард, и с его смертью русским станет одновременно легче. Как ни странно, появление врага надежно успокоило: скоро все закончится, и смерть он встретит как солдат, глядя ей в глаза.
Полный текст работы (в формате doc, объем 126КБ)